Адвокат вампира - Елена Костецкая

Ван Хельсинг налил Джонатану еще бренди.

– Никто не совершенен, –  иронично сказал он.

– И что самое удивительное, ведь он не считал, что поступает дурно! Напротив, с его точки зрения задуманное ужасное преступление являлось честью, оказываемой его несчастной жертве.

– Он был фанатиком и безумцем, –  сказал Ван Хельсинг.

– И об этом даже не догадывались его друзья и коллеги. Нас так легко обмануть внешностью. Достаточно лишь следовать неким общепринятым ритуалам, чтобы никому и в голову не пришло задуматься, что скрывается за фасадом…

Профессор Ван Хельсинг вздохнул.

– Монстры, скрывающиеся под личиной благопристойности, мало чем отличаются от сородичей графа и других сверхъестественных существ, –  негромко произнес он. –  Чтобы сразиться с ними, для начала нужно признать их существование. С другой стороны, то, что мы считаем дурными поступками, для иных людей, напротив, высшая доблесть. Наши моральные принципы какому-нибудь коренному жителю Австралии могут показаться чушью.

– Но существуют же какие-то догмы, которым подчиняются все!

Ван Хельсинг открыл рот, чтобы возразить, и ему было что сказать.

«Мой добрый друг, –  сказал бы профессор, –  вы говорите о догмах веры. Все самые страшные преступления человечества совершались во имя веры». Или: «Вы верите в гуманное начало, но неверно обобщаете его до масштабов целой планеты».

– Я очень рад, что вы оказали мне честь, став другом и соратником, –  вместо этого сказал Ван Хельсинг и отсалютовал Джонатану бокалом.

Спорить, по большому счету, было не о чем.

Тихо скрипнула дверь, и в гостиную вновь зашел Эрик, уже в домашних туфлях, длиннополом халате и с потрепанным томиком под мышкой. Прищурившись, Джонатан разобрал Montaigne[4] на обложке.

– Джентльмены, –  сделал он общий поклон, –  это снова я, влекомый долгом. Только что доставили телеграмму, и я взял на себя смелость расписаться в получении.

С этими словами он достал из кармана брюк сложенный листок.

– Вы, разумеется, ознакомились с содержанием? –  спросил Ван Хельсинг, надевая на нос очки. Бывший Призрак Оперы счел излишним подтверждать очевидное.

– Боже мой, –  только и сказал профессор, протягивая телеграмму компаньону.

Джонатан прочитал: «Прибываю четверг. Не встречайте. Приду сам. Дракула».

Глава 3. Пленник Парк-лейн

Очередной тусклый зимний день вступил в свои права, но серый облачный покров заметно истончился, обещая чуть позже порадовать горожан кусочком чистого неба, а может, даже и несколькими солнечными лучами. Грядущие праздники разбудили искорку подлинного тепла не только в замерзших и очерствевших человеческих сердцах. Смягчался даже сам неумолимый лондонский климат –  и пусть ученые мужи рассуждают о воздушных потоках, поглядывая на хмурое небо.

Несмотря на то что солнце еще не показалось, дневной свет проник в роскошно обставленную комнату на третьем этаже одного из самых богатых особняков на Парк-лейн, позволяя различить малейшие детали отделки, узор, вышитый на покрывале, несколько фарфоровых безделушек, украшающих столик у окна. Единственным пространством, скрытым в тени, оставался дальний угол комнаты. Свет словно бы и не стремился туда, замирая на полу и проводя по нему четкую границу между днем и сумерками.

Граф Аурель Аттила фон Виттельбурхартштауфен стоял у стены, опершись плечом и скрестив руки на груди, абсолютно неподвижный, будто бы и не живое существо, а исполненная талантливым художником статуя, но некоторые статуи выглядели более живыми по сравнению с этой скрывающейся в тени фигурой. Загляни кто в комнату –  вероятно, и не заметил бы с первого взгляда ее обитателя, но заглядывать было строжайше запрещено хозяином этого особняка, мистером Дорианом Греем. Иностранный гость был предоставлен самому себе.

Пленник.

Осознание этого факта стало совершенно новым и крайне болезненным ощущением, причем не только морально, но и телесно.

Вот уже четыре дня он находился у Дориана Грея в доме, не имея никакой возможности его покинуть. Кажется, в этом было замешано какое-то омерзительное колдовство сродни тому, о чем писалось в тех отцовских книгах, которые Август фон Виттельбурхартштауфен держал на самой верхней полке шкафа. Когда-то отец сам предложил побеседовать о магии, но Аурелю немедленно стало дурно от описания даже самых основных ритуалов, и граф перенес занятие на более подходящее время, оставляя единственному сыну все прочие богатства библиотеки. Подходящее время, увы, так и не настало до самого отъезда Ауреля в Англию, о чем юноша ныне горько сожалел. Понимай он угрозу, тогда не позволил бы пленить себя столь легко, и кому –  человеку!

Окажись на его месте отец… а еще лучше –  дядя… уж они бы дали достойный отпор, не оставив камня на камне от этого особняка и ни капли жизни в его обитателях.

Рассказы дядюшки о своей юности, о пребывании заложником в турецком плену (дипломаты называли это иначе, но суть от того не менялась), которые Аурель ненавидел всеми фибрами души, считая скучными и кровавыми сверх всякой необходимости, теперь то и дело всплывали в памяти непрошеными, но очень настойчивыми гостями. Даже удивительно, как много он, оказывается, запомнил. Во всяком случае, достаточно, чтобы не питать иллюзий в отношении своего статуса: он тоже заложник, и его убьют, как только он перестанет быть нужным. А нужен он Дориану Грею для каких-то непонятных, но наверняка неприятных целей, о которых тот пока не распространяется, с улыбкой называя молодого трансильванского графа своим гостем, чье общество столь ценно и приятно, что он просто не в силах позволить ему покинуть свой дом.

Особенно издевательски эти слова прозвучали в первый раз, когда носферату корчился на полу, изнемогая от невыносимой боли и мечтая хоть ненадолго лишиться чувств. Грей произносил странно звучащие слова на неизвестном языке, и словно тысячи раскаленных игл впивались в каждый дюйм тела, лишая сил и воли к сопротивлению. Любое движение превращалось в пытку, мгновение растягивалось на целый год. Но, закончив заклинание, Дориан милостиво разрешил пленнику потерять сознание.

Спустя несколько часов Аурель открыл глаза и сначала просто наслаждался отсутствием боли.

Комната, где он очнулся, предназначалась для гостей, и ее великолепная обстановка могла бы удовлетворить самый тонкий вкус. Аурель не был скован цепями, на окнах не было решеток –  разумеется, Грей не позволил бы себе опуститься до подобного варварства, –  но хозяином себе носферату больше не был, и это ощущение было столь же сильным, сколь и правдивым.

Его не держали взаперти, магия позволяла ему бродить почти по всему дому, но запрещала его покидать. Также он не мог войти в некоторые комнаты, просто свернуть в некоторые коридоры, спуститься или подняться