Стародум. Книга 2 - Алексей Дроздовский

Одичавшие, грязные, лохматые. Купленная в Новгороде одежда превратилась в рваньё. Но самое главное — чувство одиночества. Впервые за всю мою жизнь я на столько времени отдалился от людей. Все две недели я только и думал о человеческих лицах, которые обступят меня, как только мы вернёмся к нормальным поселениям. Оказывается, человек — такое же стадное животное, как скот, который он пасёт.

Только так можно объяснить наше озверевшее желание оказаться в окружении себеподобных.

— Смотрите! — вскрикивает Веда. — Люди!

Даже девушка-дух соскучилась по людям.

— Наконец-то, — вздыхает Неждан.

Перед нами поле, на котором с десяток человек собирает бобы. Чуть дальше виднеется совсем маленькая деревенька. Значит мы всё-таки вернулись из леса на родину. Это ещё не Новгородская земля — она чуть дальше на запад. Сейчас мы во Владимиро-Суздальском княжестве, владениях людоеда.

— Как я долго этого ждал! — произносит брат.

С отчаянным выражением лица он прыгает вперёд, преодолевая полсотни саженей, и оказывается рядом с мужчиной лет сорока. Неждан хватает его в объятия и так крепко прижимает к себе, что тот даже пошевелиться не может. Остальные люди на поле лишь с удивлением смотрят на происходящее. Кажется, они решают, представляем ли мы опасность. Стоит ли бросаться домой, спасать свои жизни.

— Не хочешь тоже кого-нибудь обнять? — спрашивает Веда.

— Хочется, конечно, — говорю. — Но я держу себя в руках.

— Люди! — кричит брат. — Человеческие люди!

Брат принимается целовать мужика перед ним в лоб. Тот, совершенно сбитый с толку, стоит и боится пошевелиться. Он уже понял, что Неждан очень силён и так просто избавиться от него не получится, поэтому просто замер.

— Брат твой скучал по людям побольше тебя, — замечает Веда.

— Похоже на то.

Закончив лобызать мужчину перед ним, брат смотрит ему в глаза и с чувством произносит:

— Будь здоров, мужик! Кто бы ты ни был.

— Спасибо…

— Долгих лет тебе и вообще, чтобы всё-всё было…

Договорить брат не успевает: его взгляд падает на девушку, стоящую чуть на отдалении. Молодая, худющая. Он тут же срывается с места, подбегает к ней, закидывает её на плечо словно тряпичную куклу и уже несётся в сторону деревни.

— А ну стоять! — кричу ему в догонку. — Поставь на место!

— Братан! — в отчаянии отвечает Неждан. — Я две недели женщин не видел!

— Поставь на место! Я тебе уже много раз объяснял, либо ты теперь всегда слушаешься меня, либо в Стародум можешь не возвращаться.

С недовольным выражением лица он опускает ошалевшую девушку на землю. Целый ворох духов страсти и желания устремляются в небо. Среди них мелькают одиночные серые духи обиды.

Если бы меня не было рядом, он бы обязательно взял её силой, и плевать, сколько боли и слёз это вызовет. Неждан — плохой человек, которому нужен присмотр. Тем не менее, он — мой брат. Лучше такой, чем никакой.

— Люди добрые, — говорю. — Не поделитесь ли с нами краюхой хлеба? А мы вам дичь в обмен.

— Вы кто такие? — спрашивает смущённый, расцелованный мужчина.

Все эти люди на поле оказались одной большой семьёй. Пришлось объяснять им, что мы долго плутали в лесах, прежде чем выбраться к людям, именно поэтому мы так обрадовались человеческому поселению.

Мужчина с радостью согласился обменять несколько недавно пойманных рябчиков на хлеб с водой. Ему — мясо, а нам — что-то кроме осточертевшего мяса. Во время трапезы в доме крестьянина я с удовольствием рассказываю о нашем пути: как нас из Новгорода закинуло в нечеловеческие дали, как мы всё это время возвращались домой. Неждан же не сводит немигающего взгляда с девушки, сидящей на другом конце стола. Он решил, раз уж ему нельзя взять её силой, то хотя бы будет пожирать глазами. Это ему никто не запретит.

Немного отдохнувшие и поевшие нормальной, человеческой еды, мы выдвигаемся дальше на восток.

— Как же здорово снова оказаться среди людей! — говорю.

Брат не отвечает. Смотрит в сторону хмуро.

— Чего надулся? — спрашиваю.

— Сам знаешь.

— Всё потому, что я не дал тебе девушку унести?

— Не только. Мы должны были пройти по деревне, взять одежды и обуви, набрать еды в дорогу, дать по горбу тем, кто возникает. Ну и по бабам походить, куда ж без этого?

— Неужели в тебе нет ни капли сострадания к простым людям?

— Сострадание — для слабаков.

— И вообще, — влезает Веда. — Что ты имел в виду, когда сказал, что не видел женщин две недели? А я тогда кто?

— Ты — дух, с тобой нельзя порезвиться.

— Значит, женщины только и годятся, чтобы спать с ними?

— Ну да, — подтверждает Неждан. — Бабы на то и бабы. Мужиков бей, на женщин залазь. Всё очень просто.

— Забавное же у тебя представление о мире, — заключает Веда.

— Самое лучшее.

— Знаю, что тебя переубеждать бесполезно, но я попробую, — говорю. — Сострадание — не для слабаков. Это чувство, которое роднит человека с окружающими. Сближает. Когда ты о ком-то заботишься, то и о тебе заботятся. Ты жаловался на то, что всю жизнь был одиноким, без друзей, без семьи, без настоящей любви. Так вот, сострадание — путь ко всему этому. Без сострадания от одиночества не избавиться.

Брат отрицательно мотает головой.

Знал же, что он не согласится с моей мыслью, но всё равно стоило попытаться. Когда ты много лет растёшь с ощущением, что ты сверхчеловек, а все окружающие созданы для того, чтобы удовлетворять твои желания, трудно изменить восприятие мира.

Когда Неждану становилось грустно — он мог кого-нибудь поколотить, сломать рёбра, пустить кровь носом. Когда хотелось женского тепла — брал первую попавшуюся женщину независимо от её желания и положения: крестьянка или дочка удельного князя, монахиня, развратница, что берёт плату за утехи.

Каждый человек в мире — игрушка для него.

Если бы он проявил хотя бы чуть-чуть усилий, то мог бы заполучить любую: с его-то внешностью и уверенностью в себе. Но усилия для него — пустая трата времени. Сила — гораздо проще.

— Я уже две недели никого не бил, — жалуется Неждан. — Я сдохну нахер, кулаки чешутся невмоготу.

— Скоро тебе предоставится шанс подраться. Удельные наверняка собирают свои армии, едва успевшие вернуться домой.

Жители деревни поведали, что