Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Но насчет бунтов ему, пожалуй, не обломится. Есть на этот счет кое-какие греющие душу факты. Вот самый свежий. На днях отечественное объединение «Raznomnogo» подписало соглашение о создании совместного предприятия «Narodnaja jeda» с крупнейшим в Новой Гвинее производителем чемоданов фирмой «Ласт крокодайл». Фирма использует безотходную технологию, поэтому ее склады ломятся от тушенки, которая на месте не находит спроса и которой у нас, как известно, при перемене политических курсов всегда катастрофически нс хватает. Отечественная сторона возьмет на себя утилизацию тушенки, а «Ласт крокодайл» будет поставлять за это отборные чемоданы из расчета: утилизация одной тонны тушенки — один чемодан.

Между прочим, когда чрезвычайно довольный сделкой председатель совета директоров «Ласт крокодайл» Бартоломью-Елена Хуб Улури давал интервью программе «Время», за его спиной промелькнул Ларец Ларецович. Шутка, конечно. Ларец Ларецович, притомившись на работе, в этот вечер дремал в кресле у телевизора. А в кадр угодил телохранитель Б.-Е.Х.Улури, удивительно похожий на директора кладбища. На острове Пасхи, принимайся там первая программа, его появление на экране наверняка нанесло бы удар по остаточной забывальности. А так — оно прошло незамеченным, лишь генерал в отставке Петр Петрович что-то, сам до конца не осознавая что, заподозрил и, будучи человеком долга, поспешил набрать номер своего бывшего кабинета.

— Есть, Петр Петрович! Беру на карандаш! — по привычке отрапортовал бдящий на посту Иван Петрович.

— Вот так-то! — сказал Петр Петрович то ли в трубку, то ли в телевизор и, довольный, пошел на кухню пить кефир.

А Иван Петрович ничего на карандаш не взял и все тут же забыл. Потому что он тоже был человеком долга, и долг по причине происшедших в стране перемен повелевал ему думать по-новому и по-новому забывать.

ХАМОВ КОВЧЕГ

Памяти Сандрика Сесиашвили

Накануне случилась оттепель. Дорожники посылали асфальт какой-то химической дрянью, и снежная наледь превратилась в жидкую бурую кашицу, стекающую к обочинам. Аверин гнал за сто — он бы ехал и быстрее, но не позволяла просевшая под заплатами дорога; стоило ослабить внимание, как машина напоминала о себе, подпрыгивая и дребезжа изношенным железным телом.

Аверин не был любителем рискованной, на грани, езды и не спешил никуда, но так начался сегодня день, так сложился с утра ненормально (как, впрочем, ненормально складывалась вся жизнь Аверина в последние месяцы), что требовалось дать выход раздражению, сразиться с кем-то или с чем-то, ну хотя бы с этой изрытой оспинами дорогой, протянувшейся через бесконечные бело-коричневые поля.

Вчера он сам напросился в эту поездку; казалось, что вдали от дома и от Надежды легче будет привести себя в равновесие и найти решение, которое все спасет. Он так и представлял, как утром рано, еще и посветлеть не успеет, чмокнет в щеку сонную жену, сядет за руль и — айда! Вот тут, на свободе, и должна была вернуться утраченная легкость и с ней прийти простые ответы на все вопросы.

Но еще с вечера вышло не так, как предполагал Аверин. Домой он явился в разгар приступа у сына — сын мучился астмой, и мало что ему помогало. С порога пахнуло привычным для дома воздухом безнадежности, а жена, поговорив немного о сыне, привычно стала укорять присевшего у кроватки Аверина за то, что он разъезжает на машине при нынешних их доходах — ты хоть знаешь, сколько сейчас стоят лекарства? Следовало промолчать, и Аверин промолчал бы, если бы не острое ощущение бессилия перед болезнью сына, когда сами собой сжимаются кулаки, а противник как бы и не существует вовсе — не дотянешься до него, не ухватишь; словно кто-то толкнул Аверина под локоть, он вспылил и упрекнул жену в крохоборстве. Жена сразу сорвалась на крик, но Аверин уже взял себя в руки и не ответил — слушал бессловесно, пока она произносила монолог о его, Аверина, бесчисленных недостатках; после он долго курил на лестнице.

Вечер пошел под откос. Жена делала сыну массаж, безостановочно мяла, распластав на простыне, маленькое тельце, приговаривая как заведенная: «Ну, откашливайся! Ну же, ну!..» — но едва Аверин заглядывал в комнату, она переключалась на него и начинала выкрикивать все те же стершиеся от постоянного употребления слова. Аверин брел на кухню, но там сидела, поджав губы, теща, снова выходил на лестницу, топтался в коридоре — словом, не знал, куда приткнуться.

Жена была права и не права. Права — потому что сына спасала и терпела семилетнюю холодную войну Аверина с тещей, и все хозяйство на себе тянула, а главное — этот аргумент, правда, ей был неизвестен — потому, что в жизни Аверина существовала Надежда. А не права — потому что за сына Аверин переживал ничуть не меньше ее и кровь не он пил из тещи, а теща из него, а самое важное — не права, потому что у Аверина наконец утряслось с работой, и пусть зарплата не Бог весть какая, но все же теперь можно будет купить ей зимние сапоги и с долгами, которых наделали, раскрутиться; а что до машины — для работы нужна ему машина, и бензин, наверное, будут оплачивать; насчет бензина, если честно, Аверин и сам сомневался.

Раньше он работал в школе, потом инструктором в райкоме комсомола, а когда комсомол приказал долго жить, пристроился в бывшей партийной газете, которая, хоть и объявила себя независимой, тоже долго не протянула, и в трудовом стаже Аверина случился большой перерыв. Поначалу он усердно искал работу, но, встречая отказ за отказом, постепенно сник и перестал что-либо предпринимать. Почти каждый день он выходил из дому со значительным видом: дескать, сегодня все должно разрешиться наилучшим образом, — но никуда не шел, а просто слонялся по улицам и предавался пустым, прежде несвойственным ему мечтаниям. Неясно, чем бы все это закончилось, но вмешалась теща. За вечерним чаем, обращаясь, как всегда, будто и не к Аверину, а в открытое пространство за окном, она сообщила, что звонила подруге, которая работает в торгово-закупочной фирме при мясокомбинате, и та завтра ждет Аверина. На следующий день Аверин вручил крашеной молодящейся даме купленную на тещины деньги коробку конфет и был представлен своему будущему начальнику, толстенькому коротышке в кожаной куртке, который, оглядев Аверина, оценивающе хмыкнул и сказал что принимает его