Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

ВЛАДИСЛАВ ПЕТРОВ

ТАЙНА ВСЕХ

ПРОВИНЦИЛИАДА, или ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛАРЦА

1. Псих-бандит-царевич

От Сидорова ушла жена. По-хорошему, без скандала, напоследок сварила ему на три дня макарон и сказала: «Жаль мне тебя, Сидоров. Ни рыба ты и ни мясо!» И горько заплакала.

Когда макароны были съедены, Сидоров затосковал. Питаться он привык по расписанию и обязательно диетически, от иной пищи у него заболевал живот. Нежный был Сидоров человек.

Несколько дней он продержался на вареной колбасе. Жир выковыривал, а то, что оставалось, запивал чаем. Вскоре завтраки, обеды и ужины стали ему ненавистны.

В субботу вместо обеда он прилег на диван, собираясь почитать книгу Тура Хейердала об острове Пасхи, но заснул, и приснились ему устрицы в сметане. Он ел их деревянной ложкой из большой глиняной миски, а устрицы брызгались сметаной и пищали, как трехдневные котята.

Доев устриц, Сидоров проснулся. За окном стоял тусклый ноябрьский вечер, в кишках урчало. Он вздохнул и пошел готовить яичницу. Яйца были куплены утром у хромой бабки, торговавшей возле гастронома. «Бери, милок, хорошие яички, деревенские», — засуетилась вокруг Сидорова бабка, стоило ему взглянуть на плетеную корзину, в которой рядком лежали крупные яйца. «В деревенских витаминов больше, чем в инкубаторских», — рассудил Сидоров и купил.

Масла не оказалось, он использовал жир, накануне извлеченный из колбасы. Разогрев сковородку, неловко тюкнул ножом по скорлупе, но ни белок, ни желток не полились. А выскочила, слабо звякнув о плиту, иголка — тонкая, без ушка для нитки, с черным острием. Злой шутник проделал в яйце дырочку, вытряхнул содержимое и загнал внутрь иглу. Следовало пойти и пожаловаться. Но где искать управу на деревенских бабок? К тому же Сидоров совершенно не умел стучать кулаком в присутственных местах.

Затренькал звонок. На лестнице стоял с чемоданом Купоросов, сосед с пятого этажа. По меньшей мере раз в неделю Купоросов ссорился с женой и уезжал на далекие стройки, но дальше вытрезвителя никогда не добирался.

— Завербовался я. На север, на самый крайний, — сказал Купоросов. — Пусть, стерва, одна поживет. Займи на беленькую до возвращения. Можно золотом, можно ценными бумагами, но лучше ассигнациями. Ей-бо, отдам!

Лишних денег у Сидорова не было, но он полез в пиджак, висевший на вешалке. Помнил: Купоросов — мужик крутой, в хулиганстве изобретательный. Однажды, когда Сидоров неосторожно упрекнул Купоросова в пьянстве, тот втащил к нему в квартиру автогенный аппарат и аккуратно срезал перила на балконе. Не давай ему после этого в долг!

— Ишь какая! — заинтересовался Купоросов иглой, которую Сидоров продолжал вертеть в руках. — Подари на память. Опять же, сувенир. Буду на севере, на крайнем, доху подшивать и тебя вспоминать.

«Шут с ней, с иглой!» — подумал Сидоров и вручил ее Купоросову вместе с денежной купюрой. Купоросов воткнул иглу в воротник пальто, сказал:

— Ты мой чемодан, того, постереги. А я на север, значит, поехал.

И зачем-то посмотрел купюру на свет.

Сидоров взметнул легкий, как пушинка, чемодан на антресоли и вернулся на кухню. Жир в сковороде превратился в чадящие угольки. В сердцах он опрокинул сковороду в форточку.

Другие яйца подвоха не содержали. Сидоров заглотил их сырыми. Потом посмотрел по телевизору концерт, посвященный милицейскому празднику, свернулся калачиком и заснул.

Ровно в полночь Сидорова разбудил сильный стук. Дверь прогибалась под ударами, когда он, спросонья перепутав шлепанцы, подошел к глазку. Но лампочка на лестнице перегорела еще позавчера. Сидорову стало страшно.

— Вам кого? — вскрикнул он.

— Тебя! — грубо отвечали из-за двери.

«Телеграмма? Или пьяный кто?» — подумал Сидоров, покрываясь гусиной кожей. Дверь ходила ходуном. С каждым ударом внутри у него скало и обрывалось.

— Приходите утром, — со слабой надеждой сказал он.

— Как бы не так! Отворяй, все равно сломаю!

«В милицию звонить!..» — пронеслось в голове, но тут предсмертно проскрежетал замок, дверь стремительно распахнулась и ударила Сидорова по лбу. Он на миг отключился, а когда очнулся, обнаружил себя сидящим на полу. Перед ним стояли сапоги с загнутыми кверху носками.

Крепкая рука подняла его, встряхнула и поставила на ноги. Она принадлежала бородатому детине в кольчуге и шлеме, смахивающему на статиста из оперы «Князь Игорь». На поясе у детины висела фляга в дерюжной оплетке, на перевязи болтался меч.

«Псих! Такой не пощадит и ничего ему за это не будет!» — взгрустнул Сидоров и с отчаяния, а может быть, желая подороже отдать свою жизнь, сомкнул челюсти на волосатой руке...

На этот раз он приходил в себя значительно дольше. А когда пришел, то увидел, что бандит, наколов на кончик ножа кусок колбасы, внимательно его рассматривает. Стараясь не шуметь, Сидоров перевернулся на живот и по-пластунски пополз к двери.

— Стой, поганец! — гаркнул бандит.

Сидоров вжался в пол, как при артобстреле. Позади раздались тяжелые шаги.

— Не бойся, худа не сделаю. Ко мне ползи.

Бежать смысла не было — все равно догонит, кричать тоже — пока кто услышит да отзовется... А шизик-бандит — вот он, и меч у него, похоже, не бутафорский — наверное, в музее спер.

Псих стоял, почесывая в затылке, и смотрел на Сидорова вроде без злобы, а так - с превосходством и брезгливостью.

— Сказывай, где смерть Кощееву прячешь! — сурово потребовал он.

— Ка-к-кую смерть? —  полязгал зубами Сидоров.

— Не отпирайся. Смерть Кощея на конце иглы, игла в яйце, а яйцо тебе вчера Яга продала. Враз призналась злодейка, когда я ее в печь на лопате заправил.

— Нет у меня иглы, у Купоросова она.

— Ты мне голову не морочь, знать не знаю я Купоросова! У тебя игла, и больше ей быть негде!

— Правду говорю, чем хочешь поклянусь! — Сидоров бухнулся на колени.

— Недосуг мне... — с затаенной угрозой сказал псих.

Сидоров понял: если сей момент он чего-нибудь не выдумает, быть ему изрубленным в кусочки.

— Не спеши, добрый молодец, — забормотал он ни жив ни мертв. — Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается. Не по-людски у нас как-то получается,