Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

художественном кооперативе «Теремок» надомником — резал из дерева ковши и ложки. Попал туда милостью Егора Нилыча, большого специалиста по части творчества с производственным уклоном. «Задатки у тебя, Пендрик, есть, — ободрял тесть Сидорова. — Научишься работать руками, глядишь, и голова заработает. Так что дерзай, Пендрик!» Почему Егор Нилыч называл его Пендриком — неизвестно.

Сидоров засунул филологический диплом в старые бумаги и с рвением взялся за художественный промысел. Он дерзал, но ложки из-под его резца выходили некондиционные, словно специально предназначались для желающих похудеть. Квартира погрязла в стружках. Раньше убирала жена, теперь приходилось самому. Сидоров боролся со стружками, как Лаокоон со змеями, но они все равно проникали всюду, а на мебель ложилась противная деревянная пыль.

В «Теремке» Сидорова терпели благодаря тестю. Мужик Егор Нилыч был хваткий, из тех, что рождаются руководителями. Обществу он отдавал по способностям, а получал от него, соответственно, по потребностям. Последнее так понравилось Сидорову, что подвигло его сделать предложение своей сокурснице Нюре, которая по счастливому совпадению обстоятельств оказалась дочерью Егора Нилыча. Нюра была некрасива, как пьяная драка, но зато с приданым.

Правда, с приданым вышла заминка. Когда Сидорова окольцевали, Егор Нилыч вдруг заявил, что зятю прежде, чем претендовать на чужие щедроты, следует хоть как-то себя проявить. Это был удар ниже пояса, но Сидоров собрал волю в кулак, возмущения не выказал и стал себя проявлять изо всех сил. Егор Нилыч спуску ему не давал, но и с результатами не торопил. Понимал: ходить бы Нюре до второго пришествия в девках, если бы не Сидоров. Однако иллюзий по поводу зятя не питал.

Невезучий был Сидоров человек, профессиональный, можно сказать, неудачник. Не везло ему всегда, везде и во всем. Родился он семимесячным и к тому же 29 февраля.

Отец его, автобусный контролер Филипп Сидоров, достойно отметил появление на свет наследника, утром по ошибке опохмелился клопомором и в одночасье помер. Только и сказал последнюю волю, чтобы сына нарекли Александром, сиречь защитником. Так еще не научившийся пачкать пеленки Сидоров стал полным тезкой великого полководца Македонского.

Рос Александр-защитник хилым и скучным. Коклюш сменялся краснухой, корь следовала за ветрянкой. Свинка, скарлатина, желтуха, грипп всех мастей и еще дюжина болезней со столь мудреными названиями, что здоровый человек и не выговорит, боролись одна с другой за организм юного Александра Филиппыча. В перерывах между инфекциями он падал на лестнице, касался оголенных проводов и опрокидывал на себя кипящие чайники. Шалости здесь были ни при чем — Сидоров слыл очень серьезным мальчиком, — но над ним довлели роковые, никому не подвластные обстоятельства. Стоит ли удивляться тому, что лицо Александра-защитника постоянно украшала кислая мина.

Частое пребывание на постельном режиме располагало к размышлениям и деланию разных изобретений. Одно из них — баржу, плывущую против течения за счет силы самого течения, — юный Сидоров даже пытался реализовать на практике, но ничего не вышло — во-первых, из-за отсутствия материалов для постройки баржи, во-вторых, из-за отсутствия поблизости быстротекущей реки. Когда же он написал письмо в Академию наук с просьбой прислать денег на постройку баржи где-нибудь в низовьях Терека, чтобы подняться против течения в верховья, ему пришел ответ, в котором почему-то упоминался вечный двигатель. Сидоров обиделся, написал в Академию еще одно письмо, где сравнил себя сразу с Ползуновым, Можайским и братьями Черепановыми и в знак протеста объявил о своем отказе от научно-технического творчества.

Переживания, вызванные непризнанием со стороны научной общественности, привели к тому, что он обратился к искусствам. Перепробовав поочередно рисование акварелью, лепку из пластилина и резьбу по дереву (например, он вырезал гигантскую цепь из цельного осинового ствола), Сидоров остановился на поэзии, справедливо сочтя ее наименее энергозатратным видом творческого труда. Вирши в хронологическом порядке записывались в толстую коленкоровую тетрадь. Позже тетрадь съели мыши, но один стих, сочиненный к юбилею учительницы физкультуры Людмилы Тимофеевны, чудом остался недоеденным. Вот он:

Людмила Тимофевна,

Учитель наш родной!

По школе ежедневно

Стучите вы клюкой.

(Людмила Тимофеевна была хромонога и ходила с палочкой.)

Педдеятельность ваша

Дала свои плоды:

Я, Сидоров Саша, —

Поэт чистой воды!

Пик поэтических занятий совпал с получением аттестата зрелости. Созрев, Сидоров ни минуты не сомневался, кем быть, — разумеется, поэтом. Издательство, куда он отослал пухлую рукопись, печатать ее не спешило, но Сидоров, к несчастью литконсультантов, уже был закален предыдущими неудачами и в уныние не впал. Желая быть поближе к литературе, он устроился курьером в областную газету и принялся терроризировать своими произведениями толстые журналы.

В свободное от курьерских обязанностей время Сидоров читал свои стихи редакционной машинистке Аллочке Клюквиной. Она кротко слушала, и потому нет ничего удивительного в том, что Сидоров полюбил ее всей душой. Она же его полюбить не успела, потому что вернулся из армии сосед Сидорова по дому Жорка Вольтерянц. Сидоров сдуру познакомил его с Аллочкой, и через два месяца Жорка вероломно на ней женился. Сам Сидоров не служил из-за плоскостопия.

В Литинститут Сидорова не приняли, зато с пятой попытки он пробился на филфак педагогического. Студентом он продолжал заниматься изящной словесностью День получения диплома о высшем образовании ознаменовался акростихом:

Сея разумное, доброе, вечное.

Искренним сердцем своим дорожа.

Даже пусть денежно не обеспеченный.

От холода-голода даже дрожа.

Разум ты свой сохрани неувеченным.

Осень минует, и солнцем беспечным

Вступишь ты прямо любимой в глаза.

«Солнцем беспечным» был, естественно, сам Сидоров. «Любимой» — неверная Аллочка, которую, поддерживая огонь поэтического вдохновения, он продолжал любить трепетно и нежно.

Жуткие мытарства ждали Сидорова после окончания института. Старания маменьки пошли прахом: уберечь сына от распределения не удалось, и он поехал учительствовать в сельскую глубинку.

Сеятель разумного, доброго, вечного получился из Сидорова неважный. Перед детьми он тушевался, объяснял невнятно, а когда хотел прикрикнуть, срывался на ультразвук. Дети наградили его обидной кличкой Нибениме. Самые примерные ученики, отсидев урок Александра Филиппыча, вдруг будто срывались с цепи и совершали нехорошие поступки. Дохлая мышь, привязанная за хвост к классному журналу, или корабельный гвоздь в стуле — мелочи в сравнении с тем, что пережил Сидоров.

Закатный день педагогической деятельное Александра Филиппыча начался с того, что он приятно поразился отсутствию на уроке близнецов Кряковых. А близнецы,