Смоленское лето - Константин Градов

Пикирование. На двадцати пяти градусах перегрузка садит в кресло мягко, не сильно. На выводе — другое: грудная клетка плотнеет, уши тяжелеют, рамки приборов раздваиваются на полсекунды. Я знал это движение, оно у меня уходило в руки само. Возврат на горизонт. Снова заход.

Бомбы по батарее. Эрэсы — по тягачам на втором заходе. Я отработал свои: первый эрэс в сетку, второй в орудие, третий мимо — в дерево. Земля внизу подсвечивалась чёрно-красными вспышками. ШВАК у носа стучали глухо, через броню — как будто кто-то очень настойчиво колотил молотком в пол под сиденьем. Воздух в кабине после стрельбы стал кислее, в горло садилась пороховая горечь, я раз сглотнул и забыл.

Склад снарядов взорвался на втором заходе шестёрки — вспышка чёрно-жёлтая, потом ещё одна, потом третья, самая крупная. Лес открыло до ствола.

— Уходим. Курс восемьдесят.

Группа развернулась на восток. И тогда случилось.

Я не услышал попадания — попадание услышать в воздухе нельзя. Я увидел: из-под капота машины Павлюченко пошёл белый шлейф. Тонкий, ровный, как дым от папиросы. Через секунду — стал толще.

— Третий, — Павлюченко в эфире, — ранен. Тяну домой.

Голос ровный.— Иду за тобой, — сказал я.— Не надо. Прикрывай группу. Беляев — за старшего.

Беляев в эфире:— Соколов, останься с Третьим. Группу веду я.

Я подошёл к машине Павлюченко слева, на десять метров выше, на двести позади. Шлейф от него тянулся длинный, белый, потом стал чёрный — масло. Машина медленно теряла высоту. Тысячу — тяжело. Восемьсот — он держал. Я видел его затылок в фонаре: чуть наклонён вперёд, как у человека, читающего мелкий шрифт.

С восточной стороны вышла пара «мессеров». Bf-109. Я их увидел чёрными точками выше. Они прошли на семисотке, начали разворот. Истребители прикрытия с верха ударили на пересечении, связали одного. Второй прошёл сквозь и пошёл вниз — на машину Павлюченко.

Я довернул семёрку, увеличил газ. Двигатель отозвался ровным басом, ускорения почти не было — Ил-2 не догоняет «мессера». Я знал это до того, как штурвал лёг в руку. Дистанция между ним и Павлюченко — четыреста, триста пятьдесят. У меня — больше пятисот. Я не успевал.

Я открыл огонь с предела дальности из ШВАК. Трасса прошла в стороне, ниже. Догон не вышел.

«Мессер» ударил с двухсот.

Я видел его трассу — короткую, две секунды. Машина Павлюченко вздрогнула, шлейф пошёл двойной.

— Третий!Эфир молчал.

Земля приближалась. Внизу была наша полоса переднего края — окопы серой нитью, дальше тыловая дорога, наши тягачи на ней. Павлюченко тянул на брюхо. «Мессер» отвалил вверх — куда-то на свою высоту, добил очередью и ушёл, не оглядываясь.

Машина Павлюченко коснулась земли. Я увидел сверху: плоскости срезает рожью, фюзеляж проседает на брюхо, машину швыряет вправо, левая плоскость уходит в землю и отрывается. Сто метров. Ещё пятьдесят. Остановилась.

Я кружил на двухстах. Низко. Воздух у земли горячий, по машине шла мелкая болтанка от прогретых полей. Фонарь у Павлюченко сдвинулся.

Из кабины — фигура. Голова, плечи, грудь. Перевалилась через борт, упала на крыло. Поползла к корню.

Я считал секунды. Раз. Два. Три.

Из-под двигателя вышло пламя — сначала бледное, потом яркое. Через секунду — вспышка оранжевая, белая в центре. Бензобаки.

Фигура у крыла дёрнулась. Поднялась на колено. Шагнула. И упала.

Я кружил ещё две секунды. На траве у машины никто не двигался. Над ним наша пехота уже бежала — двое от ближнего окопа, один от дороги. Я их видел. Они добегут.

Топливо у меня было на четверть бака. Оставшиеся машины уходили без меня.

— Соколов, веди.Это сказал Беляев. Сухо.— Понял. Курс восемьдесят.— Иду.

Я довернул семёрку. Поднял на четыреста. Группа была впереди, четыре машины. Я зашёл слева сзади.

Голос мой в эфире был такой же ровный, как у Павлюченко за десять минут до этого. Я слышал себя со стороны и удивлялся.

Дома сели через двадцать восемь минут.

Я сел последним. Семёрка пробежала по полосе ровно, я сбросил газ. Прокопенко уже шёл от капонира — широким спокойным шагом, тряпка в заднем кармане, ладони пустые.

Открыл фонарь. Принял парашютные ремни. Я выбрался через борт, снял шлемофон и положил на крыло. Воздух снаружи был мягче, чем казался изнутри: у земли уже подходил вечер, хотя по часам стояло всего девять с минутами.

— Командир, — сказал Прокопенко. Не спрашивал. — Степан Осипович?— Сел на брюхо у наших. Не вышел. — Я помолчал. — Машину осмотри.— Есть.

Прокопенко глянул на правую плоскость, потом на корень, потом снова на меня — и пошёл вокруг, не разворачиваясь спиной. На полпути остановился, шевельнул правой рукой у бедра. Мелко. Крест. Девятый раз за том. Я опять сделал вид, что не вижу.

Я взял парашют под правую руку и пошёл к штабной. Не переодевался. Полоса между стоянкой и штабной показалась длиннее, чем обычно — шагов на пятьдесят больше. На полпути встретился старшина роты с двумя бойцами, тащившими ящик с инструментом, — посторонились, я прошёл, не остановился.

По дороге я успел поймать себя на одном. Внутри было пусто — не радостно, не печально, не страшно, не зло. Совсем пусто. Не та пустота, что после переезда, и не та, что после долгой работы, когда тело просит сна. Какая-то третья. Я её знал по другой жизни — по тому первому полёту в качестве командира экипажа, когда я после посадки в Шереметьеве шёл по перрону и не мог вспомнить, шёл ли я по нему когда-то раньше или нет. Тогда мне было тридцать. Сейчас мне было двадцать. Возраст не помогал, оказалось. Эта пустота приходила всегда, когда между «я» и тем, что было снаружи, на минуту убирали стенку.

Шёл, не торопясь. Шаг ровный, плечи как полагается. По стенке в голове я уже знал, что мне сейчас докладывать, и в каком порядке. Это шло отдельно от пустоты, своим путём.

Трофимов был один за столом. Кожуховский на узле связи, его не было. Беляев вошёл следом, через минуту, сел у двери. Не вмешивался.

Я доложил. Цель накрыта. По батарее и складу — попадания. Потеря — Павлюченко. Подбит зенитным огнём на отходе, сел на брюхо в полосе нашего переднего края. После посадки машину добил истребитель. Лётчик выбрался из кабины, но от машины не отошёл. Оставшиеся пять машин вернулись. Командование группой на отходе принял по подтверждению капитана Беляева.

Трофимов слушал, не двигаясь.