Смоленское лето - Константин Градов

«Хорошо. Выход. Разворот через лево, сто восемьдесят, выходим на повтор», — сказал я в эфир и оглянулся. Захаров шёл за мной, но крен взял заметно круче моего — машину чуть закидывало.

— Захар. Не режь угол. Иди по моему развороту.

Он коротко ответил «понял» и выровнял. Через минуту мы снова были на исходной. «Заход второй, — сказал я. — Ниже не падать. Вывод раньше». Из шлемофона — ровное «понял».

Я пошёл первым. Тот же угол, тот же подход. На этот раз дал чуть длиннее проход над целью — секунды на полторы, чтобы он успел посмотреть. Вышел через дорогу, плавно. Оглянулся.

Захаров шёл правильно. Угол держал, крен не задирал. На выводе он начал тянуть ручку чуть позже, чем я, — но всё-таки начал раньше, чем в первом заходе. Это было видно по тому, как поднимался у него нос. Когда машина выравнивается у земли, нос идёт коротким, упругим движением — не плавно, как на высоте, а будто против воли металла, и по этому движению я с восьмисот метров читал, когда у ведомого дрогнуло, а когда нет. У Захарова нос дрогнул в правильную долю секунды.

«Хорошо. Возврат. По прямой на восток, потом разворот на полосу», — передал я. Беляев в эфире не появился ни разу за весь вылет.

Сели мы первыми. Захаров сел чуть жёстко — задний коснулся одновременно с передним, машину коротко тряхнуло. Но руление было ровное, в капонир встал чисто. Беляев и Анохин сели через две минуты — тихо, как и поднимались.

Я снял шлемофон, выбрался на крыло. Прокопенко уже был у машины — ходил вокруг, смотрел. Захаров спрыгнул со своего крыла раньше, чем подошёл его техник, и быстро, неровным шагом, направился к нам. Шёл и на ходу снимал шлемофон, лицо у него было серое, потное, и вместе с тем — упрямое.

Я спустился. Встал у нижней плоскости. Захаров остановился в двух шагах: «Товарищ лейтенант».

— Слушай, — сказал я и стал говорить коротко, не глядя на него прямо, — глядя на крыло. — Дистанцию держал хорошо. На развороте резал. Это плохо. Если сзади «мессер» — ты его подаришь. По крену иди за мной, не рисуй своё. Угол на заходе был ровный. Вывод во втором — раньше, чем в первом, это правильно. На третьем выводи ещё раньше. Посадка жёсткая. Завтра поработаем посадку. Понял?

— Понял, товарищ лейтенант.

Он сказал это ровно, по-уставному, и немного помолчал. Я уже отвернулся к Прокопенко, сказать про левый триммер, который во втором заходе не дотянулся до конца. И тогда Захаров за моей спиной сказал ещё одно слово.

— Командир.

Не как обращение, не как «товарищ лейтенант» — другое. Просто слово, поставленное в воздухе после паузы. Я не повернулся. Сказал в сторону Прокопенко: «Левый триммер сегодня недотянул. На втором заходе». Прокопенко отозвался от своего лючка коротко: «Гляну, командир».

Захаров постоял ещё секунду за моей спиной — я слышал, что он стоит, — и пошёл к своей машине, к технику, который уже лез на крыло смотреть посадочные.

Двадцать седьмого опять летали — по той же балке, теми же двумя заходами. Захаров посадку отработал чище: задний коснулся первым, как положено. На разборе я сказал ему «лучше», и больше ничего. Беляев в этот вылет не пошёл — остался на земле с Бурцевым, и они вместе полдня сидели у тыловой палатки над списками. Прокопенко мимоходом мне сказал: «Командир, ящики начали складывать иначе. К стенке, с креплениями. Пакуют надолго». Я не ответил — понятно было и без слов. Только перед сном поймал себя на том, что чаще обычного оглядываю землянку: где у нас что лежит, что собирать в первую очередь, что во вторую. Привычка, которая раньше была не моей, а Соколовской, — теперь становилась моей.

Двадцать восьмого Дуся на завтраке сунула мне в руку сложенный пополам конверт.

— Соколову. Вчера привезли. Я тебе после ужина приберегла, чтоб не забыл взять.

Я узнал почерк: крупные ровные буквы Тани, сестры. Конверт был мятый, штемпель смазан — видно, лежал у кого-то на столе долго. Сунул его в нагрудный карман к кисету и вернулся к каше.

Письмо распечатал вечером, в землянке, при керосиновой лампе. Лист серый, в линейку, вырванный из ученической тетради. Я узнал и тетрадь — у Соколова в его блокнотах такая же бумага.

Танька писала всего полстраницы.

«Лёша, здравствуй. У нас всё ничего. Мама пока сама ходит, на огород выходит, картошку убираем. Школа открылась с опозданием на месяц, я хожу в восьмой. Папа на МТС с утра до ночи. От тебя писем нет давно, но я знаю, что почта плохо ходит, я не сержусь. Береги себя. Пиши, когда сможешь, хоть строку. Танька».

Под подписью был ещё один росчерк — старательный, отдельный, чёрным карандашом: «Целую. Твоя сестра». Это она дописала отдельно, помедлив, после основного — я видел по нажиму. И этот отдельный росчерк делал письмо вдвое тяжелее, чем сама короткая заметка про маму, картошку и школу. Я подумал: Тане сейчас четырнадцать. Через четыре года ей будет восемнадцать, и если бы можно было ей сказать сейчас, что между «четырнадцать» и «восемнадцать» уляжется такая длина, какая у других укладывается за тридцать лет, — я бы не сказал. Пусть будет картошка, школа и «не сержусь».

Я сложил лист, сунул обратно в конверт. Конверт в кисет не клал — не место. Положил в полевую сумку, в боковой карман. Отвечать сегодня не стал. Завтра. Или послезавтра. Когда будет ровный стол и время на полчаса.

Гладков пришёл с гармошкой через час, когда я уже сидел у стола и смотрел на лампу. Чехол расстегнул не сразу — постоял у входа, подержал гармонь на руках, как будто решал: сегодня или ещё не сегодня. Потом сел в углу, на свою койку, развернул чехол окончательно. Он не играл с двадцать третьего. Ровно пять дней молчания.

Заиграл тихо, без слов, что-то длинное и протяжное — я не сразу узнал. Потом узнал: «По долинам и по взгорьям». Старая. Гражданская ещё. Он крутил её медленнее, чем положено, без задора, как колыбельную. Морозов, который сидел напротив на своей койке и собирался чистить пистолет, оставил пистолет в чехле, не достал. Филиппов на своей койке перевернулся на спину, закрыл глаза и лежал так, будто слушал не гармошку,