Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

охотиться за мной. Это был великолепный бой, наверно, лучший в моей жизни. Я рвал время, смещал плоскости, взвивался в высотные слои атмосферы и резко пикировал. Я играл с врагами, таская их за собой на невидимых нитях.

Я кричал от восторга, и встречный ветер обрывал остатки мокрого плаща, одаряя броню сочными шлепками поцелуев. Я наслаждался полетом, ночью и своим могуществом. Я проникался верой в собственное всесилие, порождая своей неуязвимостью в сердцах врагов страх. А когда они потеряли самообладание и сломали строй, я добил их, сминая металлические тела, словно пустотелые раковины.

Последний истребитель был уничтожен мною уже за пределами леса. Он рухнул у самого борта звездолета. Тот безмолвствовал, проигнорировав даже победный круг, который я в упоении от своего успеха проделал над черным диском пришельца. Он притворился спящим. Он знал, что должен делать.

Поднявшееся вскоре из-за горизонта розовое солнце высветило сцену, которая, казалось, противоречила здравому рассудку. Через лес по направлению к кораблю шагали двое. Позади с ружьем наизготовку шел коренастый сержант-тумаит. Он гнал перед собой человека.

Глава пятая

Нас встречали. Целая толпа тумаитов высыпала из переходного шлюза, чтоб насладиться позором своего врага. Переговариваясь, они наблюдали за тем, как человек и его провожатый медленно приближаются к серой громаде корабля. Я отчетливо слышал их смех и короткие язвительные реплики. От тумаитов исходило удивление, вопрошавшее: каким образом это уродливое существо сумело уничтожить полтора десятка истребителей. Я не собирался отвечать на этот вопрос. Вместо этого я ускорил шаг и толкнул идущего впереди человека. Да-да, вы не ослышались, именно человека, потому что сам я в это мгновение был тумаитом…

Ночной бой, завершившийся моей полной победой, и необъяснимое бездействие тумаитов побуждали меня действовать активнее. Капитан-зрентшианец не предпринимал серьезных попыток уничтожить меня, хотя сделать это было совсем несложно. Судя по тому, что я узнал от пленника, дезинтеграторы корабля обладали достаточной мощью, чтобы превратить поверхность планеты в безжизненную пыль. Но зрентшианец отчего-то медлил, и тогда я решил взять инициативу в свои руки. Я приготовил врагу подарок — самого себя. Взамен я рассчитывал получить многое: выяснить намерения врага, а если удастся, и завладеть кораблем. Я не сомневался, что это не составит особого труда — требовалось лишь проникнуть внутрь и уничтожить зрентшианца. Шахматная партия, где пешка борется против королевы. Я должен был обмануть врагов и выиграть пару ходов, которые позволили б мне установить равновесие на доске.

Не знаю, как поступил бы в таком случае человек. Вероятно, он попытался б отыскать какой-нибудь неохраняемый шлюз и проникнуть через него. И, скорей всего, эта попытка закончилась бы плачевно. Зрентшианец имел больше оснований рассчитывать на успех. Ведь резервы его сути практически безграничны. Зрентшианец был вправе рассчитывать выиграть этот бой.

Способ, каким я намеревался проникнуть во вражеский стан, был довольно прост и в то же время изощрен. Я собирался пройти на корабль в качестве конвоира самого себя. Прежде мне, кажется, не приходилось упоминать о том, что зрентшианец, как и любое другое существо высшего порядка, обладает способностью к клонированию. Правда, я крайне редко использовал этот дар. Одно дело просто создать клон, но рано или поздно встает проблема уничтожения его — иметь неконтролируемых двойников опасно. А согласитесь, убивать себя, пусть не целиком, а лишь малую частичку, трудно назвать приятным занятием. Потому я предпочитал работать с фантомами, однако в данной ситуации фантом меня совершенно не устраивал. Я рисковал быть разоблаченным. Поколебавшись, я все же остановил выбор на клоне.

Клонирование — весьма хлопотное занятие. Хотя клон отнимает гораздо меньше усилий, чем демон, но он забирает самое драгоценное — частичку человеческого я. Суть зрентшианца легко восстановима, это прежде всего энергия, человеческая же суть подобна нервным клеткам — отмирает и не подлежит регенерации. Создавая клон, я убивал часть человеческого, подвергая себя риску в один прекрасный день обнаружить, что от человека остался лишь потрепанный облик. Я смутно ощущал, что потеря человеческого грозит мне ужасающими последствиями, хотя и не мог сказать, какими именно. Я желал оставаться человеком и не любил клонироваться, но сегодня у меня не было иного выхода.

Не буду утомлять пространным описанием процесса клонирования, скажу лишь, что он далек от того, каким представляют его досужие фантазеры. Это не почкование и не разделение сиамских близнецов. Все гораздо проще. Достаточно закрыть глаза и вообразить стоящего напротив еще одного себя. Это просто, но лишь при условии, что ты не являешься для самого себя загадкой. Необходимо знать себя наизусть, быть с собой на ты, отбросив привычку восхвалять себя или заниматься душевным мазохизмом. Ты должен видеть себя таким, каков есть — солнце, усеянное пятнами. Ты должен знать все свои слабости, достоинства и маленькие тайны. И должен быть готов сказать своему клону — ты, позабыв о том, что мгновение назад он был частью твоего я. Если ты не умеешь делать всего этого, не стоит и пытаться. Ты рискуешь породить монстра или беззубого ангела. А потом первый будет пытаться уничтожить тебя, а второго пожелаешь уничтожить ты сам. Я породил немало отвратительных существ, одно из которых впоследствии даже было наречено Богом, прежде чем научился клонировать.

Итак, я зажмурился и сотворил в сознании образ самого себя. Я был красив, но в меру — такие нравятся женщинам и вызывают нездоровую ревность у неуверенных в себе мужчин, — высок, хорошо сложен; у меня была белая, покрытая легким золотистым загаром кожа и на полутон более темные волосы. Я был скорее храбр, чем труслив, жесток, нежели склонен к милосердию. Я не считал себя аскетом, но в еще меньшей мере был вправе именоваться гедонистом. Я умел повелевать и неохотно подчинялся. Я любил острые вина, горькие приправы и сладких женщин. Я предпочитал черное — цвет Вечности и грязи. Черное требует меньшего ухода.

Черное было оттенком, завершающим образ. Утопив суть в черном, я дал ему расколоться на радужное многоцветье, а затем открыл глаза.

Передо мной стоял клон. Он был совершенно наг, и выражение лица его вряд ли можно было назвать умным. Клон чувствовал себя новорожденным — непривычное чувство, — я же ощущал внутри пустоту, обычную в данном случае. Подобное, верно, ощущает мать, разрешившаяся от бремени, но во мне не было той материнской радости от сотворения новой жизни. Я скорей чувствовал себя гусем, у которого нож авгура отхватил кусок печени.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — точно с такой же интонацией отозвался клон.

— Нам предстоит провернуть одно дело.

— Знаю.