Этногенез-2 - Елена Кондратьева

Но все его усилия оказались тщетны. Йозеф повернулся к Рашеру.

— Эй, док… А вдруг он заболел, а? Совсем ведь ничего не жрет. Может, осмотрите его? Там, трубочкой послушаете, пульс всякий?

— Я? — Рашер растерялся. — Я же не ветеринар…

— Конечно, — буркнул «старик». — Это оно не девок морозить.

— Простите, Йозеф, но я действительно не знаю, чем здесь можно помочь. Я скажу начальнику станции.

— Фрау Ледышке? — переспросил Йозеф. — Так это из-за нее он такой. Это все потому, что Ледышка запретила ему песенки играть. А Черныш без музыки никуда. Хиреет бедолага.

Йозеф демонстративно громко вздохнул, и, словно бы вторя ему, медведь шумно выдохнул облако пара.

— Может, того-этого?

— Что?

— Ну, я поиграю Чернышу песенок? А вы никому не скажете?

— Начальник станции четко сказала, что не желает, чтобы ее зверя превращали в циркового клоуна.

— Циркового клоуна! Я ж не на самокате его учу кататься! Я ж для его блага… Ну сами посмотрите — совсем загибается зверюга. А Черныш, он «Эрику» любит. Слышали бы вы, как он мне подпевает! Нам бы с ним в цирке выступать… Тьфу, простите, герр доктор. Всего одну песенку?

— Если начальник станции узнает…

— Так она и не узнает, — уверенно заявил Йозеф. — Вы же ей не расскажите?

Рашер посмотрел на огромную тушу медведя. А если «старик» прав? Хель ведь не обрадуется, если с медведем что-нибудь случится.

— Одну песню, Йозеф, — сказал он. — В порядке научного эксперимента. Если медведь и в самом деле начнет после этого есть…

— Вот спасибо, герр доктор. Хороший ты мужик, хоть и девок морозишь.

Откуда-то из глубин тулупа Йозеф вытащил старенькую губную гармонику. Постучал по ладони, будто выколачивал из нее пыль.

— Ну, старик, — сказал он медведю, — я тут тебе поиграю, а ты давай пожри чего-нибудь. Тут у нас как в лучших ресторанах — и музыка тебе, и девки вон, гляди, тоже есть… Эх, док, знал я одну шведочку, так на твою цацу была похожа! А плясала как — ух! Может, и твоя попляшет?

— Не увлекайтесь, Йозеф, — резко сказал Рашер.

— Ладно, ладно, — ухмыльнулся «старик». — Но плясала она — как вспомню, аж зубы сводит. И на столе, и в койке…

Прежде чем Рашер успел что-либо сказать, Йозеф заиграл начало «Эрики».

При первых звуках гармоники девушка-дикарка изменилась в лице. В глазах вспыхнул огонь. Она рванулась к ограде вольера, чуть ли не бросилась на колючую проволоку. Рашер едва успел схватить ее за рукав. Девушка обернулась.

— Вимо? — с мольбой в глазах посмотрела она на Рашера.

— Что?

Он уже слышал от девушки это слово, но пока еще не выяснил, что оно означает. Дикарка повторяла его по любому поводу.

— Вимо? — Девушка принялась тереть ладонью губы.

Доктор не понял, что она пытается показать. Йозеф оказался сообразительнее.

— Глянь! — сказал он, прекращая играть. — А девка тож на гармошке играет!

Дикарка убрала руку.

— Уло Вимо? — Голос прозвучал жалобно и обреченно.

— Кажется, вы напугали ее, Йозеф…

— Да бросьте вы, док. Чем я ее напугал? Она, поди, тоже музыку любит… Шведочка моя вон так музыку любила, что специально граммофон на ночь заводила. Чтоб танцевать было сподручнее.

— Йозеф! Продолжайте играть…

Хмыкнув, «старик» продолжил песню. Медведь беспокойно заворочался, уши его задергались. Приподняв голову, он завыл. Только человек, начисто лишенный слуха и чересчур богатый воображением, мог услышать в этом вое мелодию «Эрики». Йозеф подходил по всем параметрам.

— Вимо… — прошептала девушка, отступая от ограды. — Вурл кайле Вимо…

— Проклятье, — выдохнул Рашер. — Скажи ты это все по-человечески! Что значит «Вимо»? Человек, медведь, музыка, снег, какой-то вопрос?

Дикарка только захлопала длиннющими ресницами. Рашер ткнул себя пальцем в грудь:

— Вимо? — Девушка в ужасе отшатнулась. Доктор указал на Йозефа: — Вимо?

Дикарка замотала головой. Рашер засопел.

— Вимо? — чуть ли не выкрикнул он, разворачиваясь и указывая на все вокруг. — Ну, где тут твое «вимо»?

Слова застряли в горле. Секунду спустя Йозеф прекратил играть. Дикарка хрипло вскрикнула и попятилась.

— Зигмунд, надеюсь, вы объясните, что за концерт вы здесь устроили? — спросила Хель.

— Я? — Рашер сглотнул.

Откуда? Он должен был услышать скрип снега, должен был заметить, как она подходит, еще издали.

— Я учу дикарку говорить…

— Разумеется.

Хель повернулась к девушке, оглядела ее сверху вниз. Дикарка замерла. Лицо ее совсем побелело.

— Что это? — спросила Хель, указав на загон.

— Мед-ведь, — отчетливо произнесла девушка.

Хель усмехнулась.

— Хорошо, Зигмунд. Вижу, ваше обучение продвигается.

— Да, мы добились определенных успехов, — торопливо начал Рашер, но Хель остановила его взмахом руки.

— Но вы не ответили на мой вопрос. Что это за концерт?

— Концерт?

— Если я не ошибаюсь, — сказала Хель, сверля Рашера взглядом, — я просила удалить этого человека от работ с моим медведем?

— Да, но… — Рашер не знал, что сказать. Глядя на лицо Хель, он чувствовал себя как человек, который посреди замерзшего озера вдруг услышал треск ломающегося льда.

— Но фрау начальник станции! — послышался голос Йозефа. — Я ж просто… Черныш, он совсем не ел, а под песни он…

— Как я вижу, аппетит у зверя в норме, — перебила его Хель.

Рашер рискнул повернуться. Медведь был единственным, кто никак не отреагировал на появление начальника станции. Уткнувшись мордой в корыто, он усиленно поглощал мясо, заглатывая его огромными кусками.

— Вот видите! — обрадовался «старик». — Всего одна песенка, и он…

— Следуйте за мной, Йозеф. — Хель опустила голову, разглядывая собственные сапоги.

— Но… — подхватив ведро, Йозеф поплелся к выходу из вольера. — Я же…

Вид у него был как у заключенного, идущего на казнь. Рашер заметил, что «старик» обронил гармонику и та осталась лежать на снегу вольера. Оторвавшись от корыта с едой, медведь что-то проревел ему вслед.

— Прости, старик, — тихо сказал Йозеф. — Может, в другой раз?

— Не задерживайтесь, Йозеф, — сказала Хель. — Вы нужны мне для особого дела.

Пальцы совсем окоченели. Двумя руками Аска держала теплую миску, пытаясь хоть немного согреться. Казалось, мороз пробрался ей глубоко под кожу, добрался до самых костей и превратил их в ледышки. Одежда, которую дал ей старый Сигмун, совсем не согревала. Аска могла лишь с тоской вспоминать накидку из лисьего меха, в которой было тепло даже в самые сильные морозы. И двойные мокасины — мехом внутрь и мехом наружу… Все это осталось в Длинном Доме на берегах Большого Озера. Люди же в черных шкурах ничего не смыслили в том, как нужно одеваться зимой.

Девушка сидела на полу, кутаясь в тонкие сырые шкуры. Чтобы было теплее, приходилось укрываться сразу пятью или шестью. Рядом, также кутаясь,