Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

– Ты не ошибся, – хмыкнул фон Гершов, вытирая клинок об драный плащ убитого.

Спасенные тем временем сбились в кучу, недоверчиво глядя на всадников, видимо, прикидывая, не попали ли они из огня да в полымя. Те, в свою очередь, тоже не обращали на беженцев особого внимания, а деловито собирали трофеи.

– Ну что? – поинтересовался у капрала померанец.

– Семь лошадей, – стал перечислять тот добычу. – Пять совсем дрянных, а две еще сгодятся. Мушкет один, две алебарды, три шпаги и четыре тесака. Есть доспехи, но не слишком хорошие. К тому же эти олухи совсем за ними не следили.

– Противник?

– Ушел только один, да и то, если верить Курту, он увез с собой его пулю.

– Ты думаешь, Курту можно верить?

– Нет, конечно, господин капитан, но стреляет он недурно.

– Сколько спасенных?

– Восемь мужчин, тринадцать женщин и полтора десятка детей.

– Что с этим? – Фон Гершов кивнул в сторону лежащего паренька, возле которого еще рыдала его мать.

Капрал в ответ только поднял глаза к небу, показывая, что все в руках Господа.

– Эй вы, послушайте меня! – обратился к беженцам Болеслав. – Я служу его королевскому высочеству великому герцогу Мекленбургскому Иоганну Альбрехту. Он гарантирует в своих землях всем бегущим от войны убежище, а также свободу вероисповедания и неприкосновенность имущества. Но до владений нашего доброго герцога еще надо добраться. Граница с Саксонией совсем рядом. Там вы сможете передохнуть, а теперь надо поспешить.

– Простите, господин, – тусклым голосом отозвался муж высокой женщины, – но у нас совсем ничего не осталось, чтобы вознаградить вашу милость за защиту.

– Мне ничего не нужно от вас. Напротив, если вы поторопитесь, то в Саксонии вас снабдят продуктами, необходимыми для путешествия. Но вам следует поторапливаться!

– Благослови вас Бог, добрый господин…

– Благодарите моего сюзерена – герцога Иоганна Альбрехта. Это он послал меня сюда, чтобы спасти вас. А теперь не мешкайте!

Последние слова фон Гершов прокричал уже из седла, после чего пришпорил коня и поспешил убраться прочь от места сражения.

По улицам Москвы водили самого настоящего слона. То есть впереди него ехали верхами жильцы[312], оповещавшие москвичей о потехе, устроенной для них государем Иваном Федоровичем. Для этого они трубили в серебряные рожки и кричали, чтобы добрые люди шли поглазеть на эдакое диво, потому как народу в столице – пропасть, а слон только один, и долго ли он протянет на местных харчах – одному Богу известно!

Следом за ними топал слон в нарядной попоне, поверх которой сидел необычайно смуглый погонщик в большом тюрбане, управлявший животным. Иногда, повинуясь его приказам, слон трубил, вызывая тем буйный восторг у детворы и благоговейный ужас у взрослых. Некоторые кликуши у храмов попробовали было кричать, что наступают последние времена, но им быстро заткнули рты. И то верно, чего разоряться? Всем ведомо, что святейший патриарх Филарет животину эту лично осмотрел, после чего велел окропить ее и погонщика святой водой.

Как и следовало ожидать, корежить их от этого не стало, дым не пошел, так какого рожна народ мутить? Патриарх сказал, что слон – тоже божья тварь, а кто сомневается, пущай промолчит от греха!

К тому же окропление водой заморскому зверю до того понравилось, что он набрал в хобот воды из стоящей подле него бадьи, да и облил в ответ пришедших с патриархом монахов. Отчего Филарет, коего сия чаша минула, смеялся до слез, после чего, благословив и слона, и индуса, удалился. Даром что погонщик – языческого звания!

В общем, за эдакой диковиной по всей Москве табуном ходили толпы любопытствующих. Причем не только из черного люда, которому только дай повод не работать, а и набольшие бояре со своими домочадцами приезжали подивиться. Да что там бояре, сказывают, даже государыня не погнушалась в возок с детьми сесть и поехала показать царевичу и царевне, каковые бывают слоны. Потому как они, даром что из самой Стекольны, а никогда прежде таких зверей не видали. Что же до царя, то Иван Федорович, дай ему бог здоровья и долгой жизни, на нем даже верхом проехался. Доподлинно этого, конечно, никто не видел, но государь у нас такой – если надо, он и черта оседлает, прости нас, Господи!

На самом деле я на подарке персидского шаха не ездил, потому как животина и впрямь большая, а что у нее на уме – никому не ведомо. Пока вроде спокойная, но я еще в прошлой жизни читал о «слоновьем бешенстве», а потому решил судьбу не испытывать. Поэтому смотрел на диковину из седла, держась рядом с возком Катарины и время от времени давал жене и детям необходимые пояснения.

– Батюшка, смотрите, на слона собачка гавкает! – восторженно пискнула Марфа, показывая пальчиком на совсем осатаневшего кабысдоха.

– И правда! – захлопала в ладоши царевна Евгения. – Она хочет его съесть!

Петер с Дмитрием ухмыльнулись от такого предположения, но дразнить девчонок не стали, ибо чревато, особенно Петьке.

– Дело не в этом, – улыбнулся я.

– А в чем? – последовал немедленный вопрос.

– По улицам слона водили, как будто напоказ… – неожиданно сам для себя, начал я рассказывать бессмертную басню Крылова.

Странное дело, стихи я никогда особо не любил, а потому и не запоминал. Кроме тех, разумеется, что задавали на уроках литературы, причем после сдачи зачета тут же благополучно забывал. А «Слона и Моську» мы вообще учили еще как бы не в первом классе, а вот, поди же ты, вспомнил!

– Ай, Моська, знать, она сильна, что лает на слона! – закончил я декламировать хохочущим детям.

Толпящиеся вокруг нас царедворцы тоже зажимали рты, сдерживая смех, и лишь скованные дисциплиной охранники просто ухмылялись в усы, в присутствии царя не смея заржать, как стоялые жеребцы.

– Я и забыла, что вы так сильны в поэзии, – покачала головой Катарина, которая хоть и не все поняла, но сумела оценить чеканность рифм.

– Забыли? – удивился я, не припоминая за собой подобных талантов.

– Конечно, ведь вы так давно не услаждали наш слух игрой на испанской гитаре и песнями, – мягко улыбнулась супруга.

– Батюшка умеет играть на гитаре? – изумился Дмитрий.

– И петь? – округлил глаза Петер.

– Ага, а если нальют, то и спляшу, – смутившись, отвечал я своей семье.

– Вот как? – приподняла бровь Катарина.

– Кстати, а почему я не вижу вашей любимой фрейлины? – попытался я перевести разговор на другую тему, но, как оказалось, неудачно.

– Фройляйн Пушкарева испросила разрешения навестить княгиню Щербатову, – невозмутимо отвечала мне царица.

– Понятно, – буркнул я, чтобы хоть что-то сказать.

Вот еще одна странность: вроде ничем перед Аленой не виноват, а чувствую себя при упоминании о ней всегда так неловко, как будто предал ее. Катарина, напротив, ведет себя так, будто знать