Знахарь I - Павел Шимуро

Варган напоролся на клыкача. Тарек споткнулся, сломал ногу. Мрак сомкнулся, и они заблудились. Лоснящееся поле пусто, Лоза не найдена, они возвращаются с пустыми руками. Лоза найдена, но повреждена при транспортировке — сок вытек, эффективность упала ниже рабочей.

Я потёр глаза. Хватит.

Рейка Кирены вернулась к хозяйке, но рейку я запомнил. Точнее, Система запомнила. Дозировки, пропорции, мерные единицы — всё осталось в базе. Когда дойдёт до варки, мне не нужно будет гадать, сколько Эссенции на сколько воды. Наро оставил шпаргалку, и я ей воспользовался.

Жалоба Наро тоже осталась, но не в базе, а в голове. Я отложил ключевую пластину и достал двадцать девятую, с крупным неровным почерком.

«…устал. Никто не умеет читать…»

Старик знал, что умрёт. Не конкретно, а абстрактно — так, как знает любой человек, перешагнувший определённую черту. Он записывал рецепты на коре, зная, что прочесть их будет некому. Складывал пластины в ящик, отдавал ящик старосте. «Если придёт кто-то, кто поймёт, отдай. Если не придёт, то сожги.»

Я убрал пластину и проверил плошку с железами. Вода помутнела, стала бледно-жёлтой. Железы набухли, размякли, оболочки начали отдавать содержимое. Ещё полчаса и экстракт будет готов.

Очаг. Разжечь или нет? Нет, рано. Огонь понадобится, когда все четыре компонента будут на столе. Зажгу слишком рано — прогорит впустую, а дрова не бесконечны.

Я сел на табуретку у окна и стал смотреть вниз.

Закрыл глаза только на секунду. Голова гудела от перенапряжения, и если дать ей минуту тишины без золотых табличек, без сканирования, без бесконечного парсинга чужого языка…

Стук.

Не в дверь — по ступеням крыльца. Быстрый, неровный, сбивающийся — кто-то бежал вверх по тропе и влетел на крыльцо с разгона.

Я открыл глаза и встал.

Дверь распахнулась. Горт. Лицо белое, скулы заострились, глаза огромные. Он держался за дверной косяк и хватал воздух ртом. Бежал от самого низа, от хижины Брана весь подъём, без остановки.

— Лекарь, — он выдохнул, и голос его был тонким, ломким, как ветка перед треском. — Она перестала дышать на три удара сердца, потом задышала снова. Но пальцы на ногах… они не шевелятся. Я проверял — колол иголкой. Она не чувствует.

Три удара сердца. Три секунды апноэ. Паралич спустился ниже — яд добрался до поясничного отдела, пережал нервы, питающие нижние конечности.

Диафрагма будет следующей.

Замедлитель больше не держит. Организм Алли, похоже, привык к седативу, как привыкают к обезболивающему — первая доза гасит боль, вторая притупляет, третья едва ощущается. Яд нашёл обходные пути и побежал по ним, как вода, нашедшая трещину в плотине.

Горт стоял в дверях и ждал. Ждал, что я скажу: «идём» или «ничего не поделаешь».

— Слушай внимательно. У матери есть сутки. Может, чуть больше. Снадобье, которое я дал утром, больше не помогает — тело привыкло. Мне нужен один ингредиент — он или у ручья, где маму укусили, или его принесёт Варган из леса, но он ещё не вернулся.

— А ежели не вернётся до утра?

Я не ответил. Мальчик и сам понял.

— Ручей, — он сказал, выпрямляясь. — Ты говоришь, оно у ручья растёт. Так пойдём.

— Один я не пойду и тебя не возьму — темнеет.

— А ежели дотемна?

Я посмотрел в окно — свет ещё держался. Бледный, тающий, но до полной темноты оставалось минут тридцать-сорок. До ручья двадцать минут ходьбы. Если бегом, то все пятнадцать. Найти, выкопать, вернуться.

Безумие.

— Бран дома?

— Дома. С мамкой сидит.

— Беги к нему. Скажи: лекарю нужна лопатка — маленькая, садовая, какая есть. Нож широкий и факел. Пусть ждёт у южных ворот через пять минут, не позже.

Горт сорвался с крыльца, не спрашивая больше ничего. Топот его ног по тропе вниз затих через несколько секунд.

Я схватил сумку. Фляга есть, костяной нож есть, горшок пустой — под корень. Тряпка мокрая — обернуть ком, чтобы земля не осыпалась.

Ключевая пластина. Взял её со стола, сунул в сумку, после чего вышел и закрыл дверь.

Глава 20

Бран ждал у ворот.

Он упирался плечом в левый столб, как будто без этой точки опоры свалился бы на месте. Факел торчал из-за пояса, обмотанный на конце промасленной тряпкой. Широкий нож висел в петле справа, а в левой руке он сжимал какую-то железку, которую я опознал не сразу — садовая лопатка: короткое лезвие, сточенное до половины, деревянная ручка, почерневшая от пота. Скорее скребок, чем инструмент для посадки, но копать сойдёт.

Горт стоял рядом. Плечи подтянуты к ушам, кулаки сжаты, подбородок вздёрнут. Поза человека, который уже принял решение и готовится его защищать.

— Я с вами пойду.

— Нет.

— Я быстро бегаю. Быстрее тебя.

— Не сомневаюсь, но ты нужен матери.

— Батька же идёт! Кто ж с ней будет-то?

— Ты.

Мальчик дёрнулся, будто его ткнули палкой. Посмотрел на отца. Бран не обернулся, не кивнул, не подал знака. Просто стоял и смотрел на тропу за частоколом.

— Горт, — я присел на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне. — Послушай. Мне нужно, чтобы ты делал то же, что и раньше — мокрая тряпка на лоб, менять каждый раз, как высохнет. Если дыхание остановится, считаешь до пяти. Если за пять ударов не задышит сама, то переворачиваешь на бок и давишь ладонью под рёбра. Покажи.

Он показал. Ладонь легла правильно, между нижним ребром и бедром. Нажим слабоват, но для двенадцатилетнего сойдёт.

— Сильнее.

Он сжал зубы и надавил.

— Вот так три раза, потом ждёшь. Если задышала, переворачиваешь обратно и кладёшь тряпку.

— А ежели…

— Справишься. Бегом.

Горт стоял ещё секунду, потом развернулся и побежал вниз по тропе, к хижине. Босые пятки мелькнули в сумеречном свечении и пропали.

Я выпрямился.

Бран наконец отлепился от столба и повернулся ко мне. Лицо у него рубленое, тяжёлое, с глубокими складками от носа к подбородку. Глаза тёмные, запавшие.

— Куда идём, знаю, — он сказал ровно, без вопросительной интонации. — Ручей. Южный берег. Там её укусило.

— Между плоскими камнями растёт трава — Жнечья Полынь. Мне нужен целый корень, с землёй вокруг — не стряхивать, не обрезать. Выкопать ком, обернуть в мокрую тряпку, положить в горшок.

— Понял.

— Может быть мёртвая — Жнецы ушли, а Полынь без них сохнет. Будем искать живую.