Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Кусок металла с грохотом упал на пол. В образовавшееся отверстие пролезли три неуклюжие фигуры. Ослепленные ярким светом, они вначале не заметили меня. Я не стал дожидаться, пока враги догадаются увеличить затемнение шлемов. Размахнувшись, я ударил по ним силовыми линиями. Двое рухнули замертво, третьему я переломал обе руки, так что он не мог воспользоваться своим плазмометом. Это был Уртус. Постанывая, он опустился на пол и с ненавистью уставился на меня. Я расслышал его голос:

— Осталось всего сто секунд. Тебе крышка, литинь!

Похоже на то, подумал я. Я переговорил со всеми, на чью помощь мог рассчитывать. Оставалось лишь умереть, либо, смирив гордость, просить помощи у Черного Человека и Леды, за что впоследствии придется расплачиваться сутями. Паук Тиэли был не прочь сохранить жизнь, поменяв хозяина. Он тихо уговаривал остальных повлиять на человека, но ни зрентшианец, ни тумаит не соглашались. Смерть казалась им менее оскорбительной. Унижение было страшнее смерти. Впрочем, оставался еще один, на чью помощь я не рассчитывал совершенно. Сколько я помнил себя, он всегда был моим врагом. Мы ненавидели друг друга еще тогда, когда я был лишь человеком, и ни на мгновение не переставали враждовать позднее. Несколько раз я был близок к тому, чтобы избавиться от него, и каждый раз он ускользал. А еще он был убийцей дорогого мне человека, чью смерть я никак не мог простить. По этой причине я не хотел просить у него помощи, да и, кроме того, я был уверен, что он все равно откажет мне в ней. Кеельсее, его звали Кеельсее…

— Осталось лишь пятьдесят, — прохрипел Уртус. В его голосе звучало торжество. Уртус был вправе торжествовать, ведь он победил самого могучего врага на свете. Я мог снести все, кроме этого торжества. И я решился.

— Ищи, Ккув! — прорычал я.

Кеельсее нашелся сразу, словно ожидал моего визита.

Он сидел в небольшой мраморной, увитой плющом беседке. За колышущейся стеной зелени шумело море, а налетающий ветерок трепал окладистую бороду Кеельсее. Мой враг наслаждался жизнью. На столике перед ним, в окружении аппетитно выглядевших блюд, возвышался громадный стеклянный кувшин, уже наполовину опустошенный. Когда я появился, Кеельсее приканчивал очередной кубок.

В отличие от остальных он не удивился и не стал спрашивать, с кем имеет дело. Он сразу узнал меня.

— Да это же Русий! — радостно завопил Кеельсее. — Привет, вражина! Что-то тебя долго не было видно!

— У меня проблемы, — без обиняков сообщил я, потому что оставалось тридцать секунд.

— Большие?

— Да.

— Как этот кувшин?

— Больше.

— Говори.

Пять фраз слопали еще десять секунд.

— Сейчас мой корабль исчезнет. Если ты не примешь меня, я исчезну вместе с ним.

— Грустно, — пробормотал Кеельсее, не подозревая, что в моем распоряжении осталось лишь десять крохотных мгновений.

— Ну так что? — спросил я, изо всех сил стараясь, чтобы слова звучали размеренно.

Кеельсее хмыкнул, и секунд осталось лишь пять.

— А знаешь, Русий, без тебя здесь чертовски скучно. Я приму тебя!

И он протянул мне руку. Я потянулся к ней, слыша отчаянный вопль обманувшегося в своих надеждах Уртуса.

Через миг «Утренний свет» исчез в огненной вспышке, тут же растекшейся в чернилах пустоты.

А еще спустя миг я обнаружил, что нахожусь в сверкающей зеленью беседке. Оглушительно трещали птицы. С моря тянуло солью и протухшей рыбой. Бородатый, пышущий здоровьем атлант протянул мне чашу с бордовым вином.

— С возвращением, Русий! — радостно хохоча, провозгласил он.

Я, улыбаясь, смотрел в его веселые хитрые глаза. Одному из нас предстояло убить другого. Но это случится спустя века. А пока я принял чашу и залпом осушил ее.

4. Император открывает глаза

Пролог

Была ночь, неотличимая от прочих, такая же тихая, теплая, ласкающая в полудреме мягкими опахалами неги. Город спал: дремали дворцы и храмы, тихо, с пыльным посвистом посапывали в забытьи широкие проспекты и улочки, негромко всхрапывали всплесками бьющихся о каменную твердь волн причалы и молы. Сон, крепкий и уютный. Сон, что навевает лишь летняя ночь. Сон, который даруют морские легкие великой Александрии, напитывая истомленное дневным зноем тело нежной, ласкающей обожженную кожу прохладой. Сон — тонкий посвист ветра на прямых улицах. Сон — легкое дыхание розовощекого ребенка. Сон — мерная капель клепсидры, стоящей на резном столике у постели. Сон, им объято все. Не спит лишь Фарос — мраморный витязь, увенчанный статуей Посейдона с ликом великого Завоевателя, что огненным оком неустанно указывает путь затерявшимся в ночи кораблям, да стража на башнях и у ворот. Хотя стража и позволяет себе порой подремать. Впрочем, она спит чутко, держа руку на эфесе меча. Стоит лишь раздаться подозрительному шороху и…

Четыре пары глаз открылись одновременно. Веки взметнулись вверх, словно птицы, выгнанные собакой из окаймленной травою межи. Негромко звякнул освобождаемый из ножен клинок.

— Вы что-нибудь слышали? — настороженно спросил воин, выхвативший меч.

Их было четверо — четыре левкасписта, охранявших святыню великого города, Сему — гробницу царей.

— Да, — ответил старший: он единственный имел при себе копье, а на безымянном пальце хвастливо поблескивал массивный серебряный перстень с ликом Сераписа. — Я, кажется, слышал какой-то звук.

— Скрежет, — подсказал самый молодой.

— Да нет, скорее звон, — поправил другой, чье лицо было обезображено шрамом — от нижней губы через весь подбородок.

— А мне показалось, что кто-то вздохнул, — сообщил тот, что поторопился выхватить меч.

— Это была речь! Кто-то говорил, — безапелляционно заявил старший. — Олухи, у вас туго не только с мозгами, но и со слухом! Осмотреть все! Нам не сносить головы, если пропадет хоть драгоценная пылинка! Надеюсь, это все понимают?!

— Да, да, — вразнобой ответили воины, а тот, что со шрамом, прибавил:

— Яснее ясного!

— Тогда за дело! Ты пойдешь слева, ты — справа, ты пойдешь посередине. — Обладатель перстня с Сераписом попеременно тыкал в грудь каждого. — Я пригляжу за входом. Если что-то не так, знаете, что делать! Руби любого! Потом разберемся!

Трое кивнули и разошлись в назначенные им стороны. Начальник караула уселся обратно на скамью, зажал меж коленей копье и упер взор в затворенную дверь. Летняя ночь тепла и коварна. Пьянящие запахи лотоса, долетающие с реки, навевают сон. Воин с перстнем и не заметил, как его сморило. Он прикрыл глаза и ничего не видел, хотя, право, даже не задремли, он едва ли сумел рассмотреть в громадном, тускло освещенном редкими факелами помещении, на две трети загроможденном массивными саркофагами, это, похожее на тень; он не мог и услышать, потому что это действовало совершенно бесшумно.

Первого воина