Эхо отражений - Геннадий Борисович Марченко

Между углом комнаты и книжным шкафом возвышался допотопный холодильник «Бирюса». Надеюсь, что рабочий, во всяком случае, Котт упоминал, что там лежали продукты и он его выключил из сети. Рядом на тонких ножках стояла радиола «Мелодия-102» с проигрывателем виниловых пластинок. И где сами пластинки? А-а, вон они, стоят стопкой наискосок в том же книжном шкафу. Крайней была «Волшебная флейта» Моцарта. Подозреваю, мой любимый хард-рок (музыкальные предпочтения перешли от отца) бабушка точно не слушала.

Роль телевизора выполняла вполне приличная панель «SAMSUNG», пульт от которого лежал на столике. Ещё и ноутбук у Росси имелся, который нотариус оставил у себя в кабинете, и который по идее должен тоже перейти мне.

— Кстати, Лев Эдуардович, ноутбук как подключался?

— А вон шнур от модема идёт, у Росси был проводной интернет. Не знаю, правда, на какой срок она оплачивала, может, уже отключили.

— Знать бы хоть, что за провайдер, — пробормотал я.

Утюг тоже имелся, причём вполне приличный «Braun».

В старом, в полный рост зеркале, обрамлённым в массивную, резную раму, мелькнуло моё отражение. Я присмотрелся. Поверхность не казалась идеально ровной, да и амальгама местами облетела. Не критично, но тёмные пятнышки были видны невооружённым глазом. Отнести зеркало, что ли, на помойку…

— А вроде бы в квартире покойника зеркала занавешивают, — повернулся к нотариусу.

Тот пожал плечами:

— Да, есть такой обычай, в течение сорока дней держать зеркала занавешенными. Но Мария Андреевна скончалась в больнице,

— Я так понял, в этой квартире три комнаты пустуют, — сказал я. — На них что, нет покупателей?

— А их все три одну за другой выкупила фирма по продаже недвижимости, и что они с ними хотят сделать — я не представляю. На продажу почему-то не выставляют… Ну что, посмотрим теперь кухню и санузел?

Кухня была большой, но с одной плитой на четыре конфорки, на которой стоял чей-то чайник. Плита без вытяжки, значит, во время варки или жарки желательно открывать форточку, чтобы пар и чад уходили через неё на улицу. Рама, кстати, была деревянной, на стеклопакет, похоже, жильцы скидываться не желали. Две стиральные машинки — «Candy» и «Ariston». Раковина явно стояла тут с советских времён, а вот кран был относительно новый. Имелся ещё тяжёлый стол с исчерканной порезами пластиковой поверхностью, а также парочка табуретов. Был стол и поменьше, на нём громоздились несколько кастрюль разного объёма, пара сковородок. На стене на специальной «вешалке» висела скромная кухонная утварь, представленная черпаком и дуршлагом.

— А что из этого принадлежит… вернее, принадлежало Марии Андреевне? — спросил я.

— Хороший вопрос… Вот эта стиральная машинка точно её была, — он кивнул в сторону «Ariston». — Хорошо, что художник не успел её сбагрить, с него, я думаю, станется. Доказывай потом… А насчёт остального попробуем узнать о вашей новой соседки Тамары Яковлевны. Потому что, опять же, на Тренькина надежды особой нет. Он возьмёт и вообще посуду Росси себе припишет. Правда, я так думаю, Фёдорова не позволит. Она старушка честная, если верить словам Марии Андреевны. А вот мы сейчас к ней и постучимся, надеюсь, не ушла за хлебом и молоком. И надеюсь, она нас услышит — всё-таки с годами туга на ухо стала.

Тамара Яковлевна обитала как раз в комнате с выходом на кухню. Но едва мы только подошли к двери, как она сама распахнулась, и в дверном проёме одновременно с запахом валерьянки и ещё чего-то непонятного показалась маленькая пожилая женщина. Если бы она держала спину прямо, то была бы выше на несколько сантиметров, впрочем, даже в этом случае ей пришлось бы смотреть на нас с Львом Эдуардовичем снизу вверх. Сразу же взгляд приковала отвратительная бородавка рядом с левой ноздрёй. Ладно бы просто бородавка, так из неё ещё торчали щёточкой седые волоски. Захотелось взять пинцет и повыдёргивать их один за другим.

На старушке было видавшие виды, местами хорошо так потёртое пальто, седовласую голову украшала шляпка, модная с полвека назад, а на ногах красовались стоптанные… кроссовки. Подагрическими пальцами левой руки она крепко сжимала ручку большой красной сумки, на которой кожзам частично полопался, а в правой держала небольшую связку ключей.

Старушка уставилась на нас слезящимися, выцветшими глазами, которые за толстыми, в роговой оправе линзами очков казались огромными, словно у совы. Нотариус растянул губы в улыбке:

— Добрый день, Тамара Яковлевна! Как ваше здоровье?

— Не дождётесь, — тоже осклабилась она, демонстрируя зубные протезы. — А я вас помню, вы нотариус Маши. Только как звать, забыла…

— Лев Эдуардович, — представился мой спутник. — А это Иван Александрович Абрамов, новый хозяин комнаты Марии Андреевны. Она ему её завещала, — добавил он, видимо, предвосхищая следующий вопрос.

— Молодой какой, — она внимательно поглядела на меня, пару раз при этом моргнув, что ещё больше усилило сходство с совой. — Родственник? Вроде не слыхала про такого.

— Нет, не родственник, сам не знаю, почему она решила мне свою комнату завещать, — честно признайся я.

— Странно, — поджала губы бабка. — Может, маразм её догнал? Но так-то до ста лет, считай, дожила — и мозги ясные были, соображала… Непьющий?

Я пожал плечами:

— Могу рюмку-другую по случаю праздника, свою норму знаю.

— Это хорошо, а то одного Эдика нам тут хватает. Хорошо хоть он не буйный, выпьет — и на боковую… Комнату-то уже посмотрели?

— Да, поглядели, — снова ответил за меня Котт.

— И что же, будешь тут жить в квартире покойницы?

Старушка как смотрела на меня, так и продолжала смотреть, отчего мне стало слегка неуютно.

— Ну, это не квартира, а комната, — поправил её нотариус.

— Так когда-то вся квартира ихняя была, — одним уголком губ усмехнулась Фёдорова, наконец повернувшись к нотариусу. — Но я родилась уже в коммунальной.

Мой слух слегка резануло «ихнее», не свойственное сплошь высокоинтеллектуальным петербуржцам, но не все же жители города на Неве относятся к этой категории. Вон после той же блокады коренное население сократилось в разы. Причём умирали от голода и холода в первую очередь как раз те, для кого «парадная» и «поребрик» ни в коем случае не могли стать подъездом и бордюром. То есть те, кто родился в этом городе.

— Помню Машку уже взрослой девкой, — продолжила пенсионерка. — Видная была… И гордая. Чувствовалась в ней дворянская кровь. Её ж отец дворянином