Год Горгиппии - Софа Вернер

а спина чешется под острой, карябающей кожу застёжкой платья. Бёдра сдавлены выемками сидушек на скамье, они сделаны не под меня – слишком малы. Долгая дорога изматывает, но я молчу – кому здесь жаловаться и на что? Всё случилось само собой.

– Я могу помочь тебе хоть чем-то? – не унимается новая распорядительница Игр, внезапно для себя занявшая место главы полиса.

– Отвези меня домой, отпусти в Боспорское царство.

Я произношу эти слова жалким слабым голосом, превращаясь для Атхенайи в ребёнка – раз она сама предлагает помощь. Хочет прижать меня к груди, утешая объятиями? Пожалуйста. Теперь никто не смеет говорить мне авторитетно: «Ты справишься, ты рождена для этого». Меня сторонятся так, как сторонятся Богов, – боятся, как бы случайно не задеть, вдруг я, сделанная из хрупкого гипса, разобьюсь и в этом несчастье обвинят случайного свидетеля, оказавшегося в этот момент рядом.

– Без тебя Игры не смогут состояться… – говорит она, пытаясь оправдать решения твёрдостью своей руки и светлого ума. Атхенайя говорит так, будто я не способна понять смысл сделки с Богами: либо я сияю чемпионкой, либо глаза Отца прожигают меня насквозь. Теперь намерения мои в этих Играх сводятся к малому – не опозорить Его и остаться в живых. И одно без другого невозможно. Атхенайя тоже понимает это. И всё же пытается меня подбодрить. Как я могу быть неблагодарна?

Как любая, наверное, ответственная взрослая, на мой немой плач Атхенайя реагирует сильным объятием, даже оковами, словно я намереваюсь вырваться и бежать отсюда. Повозка накреняется, проседая на одну сторону из-за наших объятий. Ощутив себя невероятно тяжёлой, я стараюсь отлепиться, сделаться куском сырой глины и забиться в противоположный от Атхенайи угол, засохнуть и остаться там навсегда.

Я отталкиваю распорядительницу, её поддержка кажется фальшивой, и отворачиваюсь к скалам, которые медленно плывут мимо двигающейся повозки.

Вдали, в редких просветах каменной стены, виднеется вода – то, что осталось от Моря, вышедшего из берегов, а теперь отдалившегося и открывшего острые бугры каменистого дна. Колхида приветствует нас тряской, трещинами под ненадёжными колёсами и острым внезапным твёрдым щебнем, падающим с отвесов.

Я оказываюсь плохой спутницей для Атхенайи, но и она не сильно расхваливает мне родину – мне даже кажется, каждое примечательное место на нашем пути вызывает у неё желание поскрести красные сухие пятна на коже рук. Мы останавливались на привалах в каждый разгар, но тени от скал недостаточно – построенные колхидцами дороги закончились, не могли же они быть бесконечными. Свою тканевую заслонку от Солнца я ставлю так, чтобы вся благодать искусственно созданной тени падала на Атхенайю – ей нужнее. По крайней мере, я всегда буду выбирать милосердие, не считаясь с наследным характером невыносимо жгучего Солнца. Он ещё пожалеет о своём выборе, когда я буду падать лицом в камни и песок Олимпийских игр. А если буду проигрывать, обязательно вытворю что-то этакое, пусть Он пожалеет, что лёг к моей погибшей матери в постель.

На очередном привале я раздеваюсь. Тот колючий мешок, который я раньше звала праздничным царским нарядом, остаётся осторожно сложенным – Ираид неплохо развил во мне дисциплину, что ж! – на камнях перекрёстка для бедняков-рыбаков. Извозчица старается предупредить меня: «Безжалостно разорвут, заберут золотые капли-украшения, а сетку пустят на ловлю рыб…» – и эти слова для меня услада.

– Значит, мучающий меня наряд поможет им добыть ужин, что ж в этом плохого?

Я стою без одежды на пустынном плоском камне, от чужих взглядов ноги скрывает лишь обмотка – ленты ткани на бёдрах, которые избавляют меня от волдырей и ран на внутренней стороне, и все мои сопроводительницы отворачиваются в смущении – не то царевен не видели, не то их беспокоит моё бесстыжее поведение. Я сама дохожу до вещевого мешка – именно своего собственного, а не собранного против моей воли из того лучшего, что нашлось в лавках Горгиппии. Оттуда я достаю атлетический хитон с уже привычной брошью Института, чтобы одеться так, как должна выглядеть участница атлетических состязаний. Под грудью протираю тканью, оторванной от старой юбки, – нарядные щитки-накладки безумно больно впиваются в кожу. Не прося ни у кого помощи, я переодеваюсь, с улыбкой вспоминая, что несколько безумных восходов назад не могла даже правильно застегнуть хитон, не придушив им себя. Теперь мои действия уверенны и полны хитрых уловок – хочется верить, с некоторыми атлетическими упражнениями я тоже управлюсь на раз-два, хотя раньше не имела способности продержаться в них и секунды.

После Пришествия привычное «раньше» не имеет значения, верно? И у кого же я спрашиваю, если на небесах никого не осталось – все теперь здесь.

– Атхенайя! – восклицаю я чуть нервно, завидев впереди неестественную темноту. – Посмотри, что там вдали? Это наш поворот?

Дорога извилистая и, кажется, была протоптана здесь и до нашей эры. Обрывы облагорожены умелыми кладчиками камня, но, похоже, Пришествие Богов и тут всё обрушило.

– До Масетики осталось немного, – заверяет извозчица, она колхидка, а потому, уж конечно, знает дорогу лучше нас. – Когда я везла гостей на Игры, дорога была в порядке. Это же дедаловская страна, – улыбается она. – Здесь всё по уму.

– Камни у вас какие-то другие, что ли? – раздражённо уточняю я. – Ничего обвалиться не могло?

– Ваше сиятельство…

– Ну всё! – я машу рукой, выражая безразличие к спору. – Сама схожу и проверю.

Атхенайя протягивает мне из колесницы руку и устало глядит на то, как я сцепляю её пальцы со своими в дружеском жесте. Раздражение тут же гаснет, сменяясь желанием позаботиться о деканше.

– Ксанфа, осторожнее. Породы могут быть обманчивы, и галька оказывается острой, если наступить босой ногой, а глыбы – подвижны, – предостерегает меня Атхенайя; ей лишь бы поучить кого-нибудь. Эту привычку я ей прощаю. – Поэтому… смотри под ноги.

Я хихикаю и в ответ требую, чтобы она подремала в небольшой пещере в тени, пока я узнаю, как именно и где оборвётся наша дорога.

– Мне обязательно нужно упражняться, хотя бы раз от восхода до исхода. Как раз разомну мышцы.

Это я скорее себе самой, а не кому-то ещё, – решаюсь двинуться в путь без опыта лазания по камням и привычки свободно, без всякого сопровождения отправляться в неизвестность. Отец не зря оставил мне обе ноги, хотя, должно быть, мечтал наказать за то, что смею молиться ему реже, чем каждый удар моего сердца. Нужно воспользоваться своей привилегией быстро и свободно бегать, пока я не утратила и малую часть той силы, которую смогла получить, тренируясь под зорким взором своего Путеводного.

Я ухожу на пару шагов, но возвращаюсь взять с собой небольшую закрытую питьевую