Год Горгиппии - Софа Вернер

Колхида выше Синдики, если глядеть по уровню моря, и воздух тут головокружительнее. Я решаю сократить путь там, где не прошла бы лошадь с колесницей, хоть это и требует больше усилий, чем идти по проторённой дороге. Удивительно непривычно чувствовать стопами твёрдую землю. Не песок, не гладкий мрамор, а ухабистую и живую поверхность.

Хотелось бы мне обойти весь Союз! Каждый шаг по новым землям ощущается поразительным откровением. Боги подарили нашему времени небольшой берег, густонаселённый людьми, вынужденными доказывать друг другу близость и единство через атлетические состязания только на своей земле. Никаких гор, скал и даже иссохших земляных полян (моих родных, между прочим) не притащишь на стадион. Может быть, Отец и прав, что выволок нас сюда. И я знаю – Он поведёт людей дальше. Все его намерения я будто ощущаю через горячую ладонь, жгущую кожу.

Дорога и правда обрывается пропастью, поразительно большой, но не глубокой – ни по каким временным мосткам её уже не переехать, только возвращаться, кружить по другим дорогам, если они есть. Мне не хочется расстраивать Атхенайю дурной вестью, а потому я стараюсь спуститься ниже и ещё ниже в попытке найти другой, пусть и пеший ход.

Богиня Земля не собирается мне помогать, превращая мою разведку в испытание на прочность. Почему камни так сыпучи? Почему на скалах остаются мокрые места, куда не достаёт своим иссушающим лучом даже Солнце? Я спустилась ниже едва ли на человеческий рост и нашла кустарник, которого до этого не видывала, – ужасно сухой и колючий, но всё же живой. Я подвергла его мучениям, оборвав одну ветку, – внутри был маленький признак зелени. И правда живой.

Я присаживаюсь в его пародии на тень и разделяю с ним воду. Делаю пару глотков сама и ровно столько же лью на него. Подсмотрела это у садовников Института. Небесная вода, если бы лилась не единожды, спасла бы много таких кустарников – и, наверное, спасла бы нас тоже.

Представляю себе, как молодые красивые люди лежат в маленьких чашах-выемках прямо на земле и наслаждаются падающей с небес влагой, мокрые насквозь. Первородное счастье не из нашего мира. Или небесная вода всё же наказание?

Понимая, что наверху меня уже потеряли, я прощаюсь с кустарником – с живыми нужно говорить – и в последний раз киваю опустевшему без своего владыки морю, всё ещё обдумывая то, что вода – источник жизни, но не только налитая в специальные чаши. Хотелось бы мне обратиться к лженаукам прямо сейчас, но наверху не ждёт мраморная громада Института, где все задачи решены и все искусства сотворены. Колхида хороша тем, что весь её камень в дворцы обтесать, пожалуй, невозможно, а познать её до самых глубин не хватит лопат.

И правда, приходишь в колхидские земли и только и думаешь: камни, камни, камни.

ИРАИД

Колхида, Масетика Камни, камни, камни…

Я не способен приблизиться к Солнечным вратам. Не из-за увечья – тут уж доскочу, если захочу. Мне не вынести встречи с Ним – самозванцем, который объявил себя моим проклятьем так открыто и бесстыже, что я впервые захотел причинить зло другому существу. Я с детских времён избегаю острия и борьбы, никогда не вступаю в атлетику, которая требует прикосновений, поэтому к солнечной свите не подойду, даже если меня будут толкать в их сторону. Лучше упаду, и пускай затопчут – сильнее унижения, чем стать увечным, мне уже не испытать.

В Масетике мои боли усиливаются сами собой. Травы, которые в семье Лазаря сжигают для умиротворения, помогли мне лишь в первый вечер – а нам предстоит провести здесь ещё много невыносимо болезненных для меня мгновений.

– Ксанфа опаздывает, – раздражённо говорю я, придерживая подмену рукой. Кажется, я неправильно её прикрепил сегодня утром. Словно в сочленении плоти и дерева, под ремнями, застрял камушек. – Почему она опаздывает?

Лазарь лишь привычно хмыкает, наверняка мечтая подначить меня по поводу «колхидской спешки», которой я здесь заразился. К Шамсии надо приделать узду, как к лошади, потому что она постоянно норовит раствориться в толпе. Так же, как вела себя, когда мы были на базаре, заглядываясь на каждую безделушку каждого торговца. «Я нашла тебе ожерелье из камешков в цвет твоих глаз!» – сказала она и слегка придушила ниткой вокруг шеи.

– Ты за это ещё и золотом заплатила? – недовольно ворчу я, перебирая ожерелье под палящими лучами на площади.

– Мне просто так дали, на победу, как возможной будущей чемпионке! Люди в Колхиде чудесные, – она хитро подмигивает мне. Это то, что в Шамсии чувствуется почти постоянно, – толика лукавства. В моём ожерелье камушки коричневые, в её – почти чёрные, а у Лазаря – да, ему тоже досталось, и так ему и надо! – самые красивые, голубые с переливом. – Я приберегла ещё и для Ксанфы. Это объединит нас…

– Мы соперники, – замечаю я.

– Мы команда, – Шамсия недовольно хмурится. – То, что мы избранники разных Богов, скорее роднит нас, как их самих, а не разобщает. И вообще, ты чувствуешь себя… как?

– Никак, – огрызаюсь я, хоть она и участлива (я теперь не нуждаюсь ни в жалости, ни в единении, ни в помощи). – Ты сомневаешься, что величайший атлет Союза сможет немного постоять на улице?

Кто бы ни растил эту девочку, свою родительскую ношу они несли достойно. Шама знает, когда замолчать, понимая своё место, но при этом и умеет прыгнуть с этого места так высоко, что уцепится за любую перекладину, недосягаемую для других. Если не знать, что за её плечами ничего, кроме ума и сноровки, – можно подумать, у неё с детства было всё и даже больше. И тем она нам всем нравится.

Лазарь, лениво привалившись к скале, без остановки водит грифелем по бумаге, которую умудрился обменять здесь у знакомых на диковинки из Синдики. Удивительно, но, как только Шамсия просит, он сразу показывает ей набросок – её же портрет (на котором общими линиями на фоне я, кривой и злой). Именно Лазарь уговорил меня взять Шаму с собой, намерения его самые добрые – нечестно, по его мнению, если я Шаму первую с дистанции сброшу, оставив без гроша в Синдике.

Она несколько раз подпрыгивает, радуясь подарку, пока не оступается. Поморщившись, остаётся стоять, поджав одну ногу. Я смотрю на это ненамеренное копирование меня и приосаниваюсь, хоть всё тело и сковывает.

– Можно мне оставить себе? – ласково вопрошает Шамсия, указав на рисунок в руках Лазаря, и он безропотно отрывает листок с её портретом, осторожно передавая его в её