Год Горгиппии - Софа Вернер

и много, радуясь лжи и благодаря за неё, передавая, как святыню, дальше. Сейчас я здесь за весь Союз – за стариков и детей, за женщин и мужчин, за живых и сгоревших от вспышки. И я выбираю полежать. В тишине.

Задуваю все огарки, лениво отбрасываю от себя подальше подношения прочих, ослабляю свой праздничный олимпийский наряд и ложусь на спину, стараясь расслабиться от макушки до пят. Храм не разваливается, стоит мне потушить огонь, я не вспыхиваю, будто лучина, от Его ярости. Моя обязанность – остаться наедине с Богом, и спасибо Солнцу, мы остаёмся вот так: в кромешной темноте под мраморными сводами, в прохладе редкого охлаждённого ветра с моря, в тишине.

Весь мой олимпийский путь наполнен шумом голосов тех, кто требует от меня результатов. С тех пор, как мне вручили в детские ладошки палку для первой перекладины, – всё сосредоточилось волей-неволей на напряжении, атлетике, силе. Проявишь слабость – разрыдаешься или будешь бездельничать – получишь этой же перекладиной по хребту (уж слишком легко она снимается с ремней крепления).

– Солнце? – я первый нарушаю тишину. Шепчу, но голос мой звучит неестественно громко. В ответ, конечно, ничего. Жрецы просят обращаться к Богу только с молитвой, с безумной преданностью и обожанием в голосе, но я сомневаюсь, что Он отвечает хоть кому-то. – Зачем тебе вообще нужны эти наши состязания?

Солнце продолжает упрямо молчать, а мне становится тяжелее дышать – дым от огарков спускается вниз и бьёт в нос тяжёлым духом благовоний. Сдерживаю кашель и крепко жмурюсь, чтобы вытерпеть этот горький поток. Это можно расценить как Его ответ, но я приучен воспринимать Бога буквально. Я жду его как человека – во плоти, с руками и ногами, – хочу посмотреть ему в глаза, задать вопросы и получить живым голосом ответы. И уже давно сомневаюсь в том, что Боги и в самом деле управляют нашим миром, и не ищу смысла ни в чём. И всё же Игры…

На мгновение я даже проваливаюсь в усталый сон, но что-то пугает меня, колет в бок, вынуждает подскочить. Спустя пару задыхающихся вдохов и выдохов я всё ещё ничего не понимаю и начинаю злиться. Даже здесь не получается отдохнуть без страха. Слышу шорохи, которых быть не может. А огнива для света я с собой не взял – и сам виноват, что затушил имеющийся.

– Ну вот победил я – и что? – бурчу, вовсе не рассчитывая на вразумительный ответ. Солнце переходит на еле различимые намёки, знаки, а я совсем не жрец, я прямолинейный малый с отбитой сотнями падений головой. – Меня отправляют к Тебе с подношениями, но и я сам – часть этих подношений. И у меня всего одна просьба от наших народов – дай немного отдохнуть от жары. Мы не можем возделывать еду и работать в разгар Твоего света под открытым небом. Я ради этого и побеждаю в Играх. Жажду твоей милости ко нам всем, Солнце.

Наверное, я говорю слишком смело и прямо. Жрецы всегда наставляли, чтобы я намекал и ничего не требовал, иначе Солнце разгневается ещё сильнее. Но теперь я слишком зрелый и уставший. Которые Игры я вынужден до крови расшибать лоб об этот мрамор, чтобы мои старания и самоотверженность были оценены. Словно прыжка в длину – недостаточно. Прыжка через перекладину – недостаточно. Даже быстрого бега не хватит на откуп. Из изящного искусства атлетика становится зрелищным геройством, где каждый соревнующийся должен показать себя на пределе. Я сам сегодня испил себя до дна, когда, не уступив сопернику, позволил ему пасть без сознания в состязании на выносливость. Мёртв ли он теперь? Есть ли в том моя вина? Эти вопросы мучают.

К ногам что-то липнет, и я вскакиваю. Рукой нащупываю икры – какими вздутыми, чужими они мне кажутся в темноте! Я не привык долго находиться в помещениях настолько прохладных. Жара – вот мой постоянный спутник. Но храм освещается Солнцем только во время жертвоприношений, в другое же – здесь сыро от моря, затхло от камня и только через специальные отверстия по бокам попадают свет и ветер. Лучи Солнца не достают до меня, лишь лёгкий сквозняк касается тела, лежащего на камнях. Так и ощущается величественная царская могила? После погребального костра останки обычно сгребают воедино, откладывая кости, – ссыпают в глиняную вазу, а ту ставят в мраморную ячейку под памятную табличку. Все мы заканчиваем в мраморе или под ним – и на века заперты в нём, как я здесь и сейчас.

– Мне всё равно! – смелею я, массируя измученные ноги. – Можешь мучить и пугать, покровитель. Я и так тебе всю жизнь посвятил.

Теперь, когда я согнулся, чувство тела возвращается ко мне. Иногда думаю, что я и сам выточен из камня, а после вспоминаю – нет, мой живот слаб и внутри него тянет, если я долго не ем; нет, мои пятки изрезаны мелким песком до шрамов; нет, спина ноет, если я долго стою на ногах, – в общем, я совсем мягкий и не такой прочный, каким хочу казаться.

Но когда меня почитают как полубога, я обмякаю от сладких людских речей, плыву по их течению и позволяю молве лепить меня, собирать подтёкшую глину подпорками, запечатывать меня обратно в отлитую отцом форму чемпиона.

Прохлада храма сменяется привычной духотой, пожаловал Восход. Он покровительствует мне даже охотнее, чем его Отец, – Боги поменьше всегда среди нас, просто носят маски. Однажды я целовал женщину с божественным взглядом, ярким и пленительным; и дрался с мужчиной, приставившим к моему горлу клинок в винных питейных, и у него был тот же взгляд – это Восход почтил меня своим присутствием… А быть может, я перебрал с голодовкой и у меня сильно кружилась голова в оба эти раза.

– Ираид…

Голос эхом разносится от крыши храма, стекает по стенам и отзывается дрожью каменных плит под моими ногами. Я отвожу толчковую ногу назад, упираясь ею в землю, поднимаю локти. Мне не нравится борьба, я избегаю этого вида атлетики: мне всегда казалось, что захваты, удары и противостояние – это совершенно не про искусство. Замахиваться и метать диск или копьё, толкать ядро, бегать или прыгать – здесь я выгляжу хорошо. Но в неравной борьбе…

– Кто здесь?

Я машу рукой в темноте, но не могу никого нащупать. Вокруг меня волнуется воздух, я это буквально чувствую, ведь жара прибывает в храм стремительно, падая, будто завеса между арками.

– Ираид…

Теперь голос хрипит. Я прочищаю горло и говорю строго:

– Я величайший атлет Союза, не смей шутить