Год Горгиппии - Софа Вернер

Прохладная рука принадлежит чужаку, и я отшатываюсь, собираюсь и сохраняю равновесие, не давая растерянности победить. Ближе к горизонту покровитель улыбается бурной волной – и зубы у Него острые, каменные, хищные.

Мне нужно сосредоточиться. Это половина успеха – глядеть вперёд с прямой спиной. Я понимаю, почему девушки бесятся быть ряжеными фигурками, – теперь и меня, спустя время, украшения на шее скорее тяготят, чем радуют. На меня смотрит огромная толпа, возглавляемая Богами, но красоваться сил нет. Я вновь думаю скорее не о себе, а о своих соперницах, которых даже называть таковыми кажется возмутительным.

Солнце благоволит нам – моя кожа не горит, хотя тени надо мной нет. С воды дует ветер – охлаждает моё мокрое под хитоном и серебристыми щитками тело. Невыносимо долго тянется наше соревнование: основные ставки сделаны с самого начала, когда Шама и Ксанфа прибыли в Горгиппию одновременно – ну надо же! – а я по случайности оказался рядом с ними, столкнувшимися лбами. Глупо отрицать Божественную волю здесь, ибо Они всё так и задумывали с самого начала. Меня обижает, что никакое моё решение не влияло на сегодняшние праздные речи.

Гляжу на Ксанфу – видит и Солнце, я обучал её искренне, хоть и не гнушался брать за это золото её боспорского отца.

Смотрю на Шамсию – видит и Земля, я представил её неопалимой и старался поднять, как поднимали в глазах подозрительной публики меня самого.

Нахожу и Атхенайю – пусть она выглядит усталой, но дарит мне облегчение одним своим видом и кивает в ответ, безмолвно указывая на мою руку. Всё мне кажется чужим – и голова, и рука, – но я послушно смотрю, смотрю долго на своё запястье, пока не понимаю, что́ мне следовало увидеть. На мне надет золотой браслет с каменьями – безделушка, которая должна была поднять мой дух, наградить меня как лучшего учителя этого года, вернуть долгожданное чувство победы. Но я не проиграю в любом случае, ведь если моя ученица одержит победу – кто бы из них двоих это ни был, – я выиграл в любом случае. Вот только никто пока не знает, что меня ждёт за проигрыш.

Как только я замечаю браслет, он словно обжигает меня – стараюсь его тут же стряхнуть, стянуть, но он будто врос в мои кости, мышцы и кожу. Ну надо же, награда превратилась в кандалы! И они от меня ещё ждут улыбки? Страшно, но Атхенайя иногда теперь тоже «они». Между нами пролегла пропасть – я не узнаю ни ямочек в её улыбке, ни морщинок между бровями. Не могу понять, Атхенайя это – или актриса в маске, подосланная Богами. Есть ли в толпе настоящие люди вообще? Или это моё наказание за притворство в храме после побед?

Стоит Солнцу подать голос, Атхенайя хлопает в ладоши и восторженно кричит Ему приветствие вместе со всеми. Это возвращает меня из тишины собственных мыслей в оглушающую реальность. Кругом ревёт толпа, до того громко, что всё сливается в один оглушающий мощный гул, слов не разобрать. Но Солнце поднимает руку, и наступает звенящая тишина.

– Мы союзники! – Солнце громогласно взывает к своим подданным, и они восхищённо вопят в ответ.

Я ощущаю себя лишним, хотя на самом деле все эти люди собрались посмотреть на нас троих – игрушки в Его руках. И к нам, своим безвольным любимцам, Солнце не оборачивается, только греется в лучах обожания зрителей, распаляет их перед состязаниями. Что же грядёт? Какие соревнования нас ждут?

– В единстве наша сила! А главное наше спасение – в наших жертвах! – кричит Солнце.

А Море только усмехается – я гляжу на своего покровителя, не в силах отвести взгляда. На мгновение вижу в очертаниях воды тёмные кудри и жёсткую челюсть Парфелиуса, узнаю пугающую сторону своего собственного отца. Это ошеломляет – я ничего не стою по сравнению с ним. Мелкое и ни на что не способное существо, слабый мальчик, кривой и нескладный. В детстве отец привязывал меня к каменному столбу боком, чтобы выправить искривлённую спину. Урезал сон, еду, отсекал лишнее, отрезал избыточное. Во мне всего было слишком много. Слишком громко. Или же недостаточно. Быстрее! Выше! Сильнее!

Я вскидываю кулак вверх и кричу. Зрители Игр ликуют мне в ответ. Возможно, они меня звали. Возможно, Море намеренно меня разозлил, чтобы я понравился им всем. Изгой выбрал меня, бывшего любимца публики, – и не хочет верить, что ошибся.

КСАНФА

Там же, на новой арене в Масетике

Я не скрываю, что мне нравится смотреть на открытые рты людей, размахивающие платками руки в толпе и на свои золотые щитки, призванные защитить меня от любых травм. И это пугает. Мои чувства пугают меня саму. Я ждала совсем другого – нерешительности, подавленности, растерянности среди сверкающих соперников, – но дурман, наложенный на меня Солнцем вчерашним вечером (мне хочется думать, это Он один во всём виноват), пробуждает внутри почти звериное рвение заявить о себе, сделаться заметной, потребовать и получить с лихвой поддержку от своих людей.

Толпу легко можно разделить на группы болеющих за меня, Ираида и Шамсию. Чем беднее их одежда, тем ближе они стоят к стороне Шамы. Ираида же поддерживают старики, и хоть они громкие, но не в силах заглушить женские крики с моей стороны толпы. Благородные девушки из разных домов выкрикивают моё имя так, словно от этого зависят их жизни. Их восторг окутывает меня такой же блестящей вуалью, в какой я прибыла в Горгиппию несколько восходов назад без надежды победить.

Солнце начинает свой рассказ о том, как ему хочется увидеть наши мучения.

– Вы неплохо справлялись с устроением Олимпийских игр, и потому недавнюю смену правил я оставляю, ведь использовать факел было правильным решением. – Он благосклонно кивает Атхенайе, временной главе полиса. Жив ли Парфелиус? Да и важно ли это? Я не знаю… Солнце тем временем продолжает, глядя прямо на меня: – Вы действительно призвали меня, своего главного Бога. Я оставлю и избранных атлетов, потому что мои жена и брат посмели выбрать вас поперёк моей воли, чтобы соревнование стало интереснее. Что ж, избранного не отменишь. Их ждёт пятиборье. Но всего три атлета… Разве это Олимпийские игры?

Он говорит это так пренебрежительно, словно мы трое ничего не стоим. Я инстинктивно бросаю взгляд на Шамсию, хоть она и далеко от меня, хочу увидеть ту же злость, что клокочет во мне. Её ноги напряглись, она в стойке – готовая нападать прямо сейчас.