Год Горгиппии - Софа Вернер

– Да откуда здесь взяться пропастям? – возражает ей Патимат, привыкшая к гладким горным склонам. Быть может, в запале и радости, что её взяли состязаться, она всё ещё не поняла, что Боги воссоздадут нам любую преграду, если захотят.

– В Боспоре есть, – продолжает возмущаться Девушка. – Я оттуда. У нас есть расколы – из них и доставали золото. А между краями раскола – переправы, чтобы можно было переносить грузы и себя. Они не всегда прочные, однако они есть.

– Спасибо за увлекательный рассказ, – Рифка хлопает её по плечу. – Будем надеяться, ты над пропастью и пойдёшь, раз опытная.

– Риф, ну ты-то куда детей друг с другом сталкивать? – недовольно отзывается Камал.

В ответ Рифка только вставляет кинжал в ножны с лязгом, придавая своим словам убедительности. Если взглянуть со стороны, Рифка и Камал – какие-то ненастоящие люди, скорее, воплощение моих оживших совести и наглости. Я обречённо вздыхаю.

КОМАНДА КСАНФЫ Среди незнакомцев

Я среди незнакомцев и боюсь признаться, что мне страшно. Мужчины, которых ко мне посылает Отец, плечом к плечу способны образовать стену, они крепкие, широкие и с прямой выправкой. Он думает, что сила – единственный гарант победы. Я не ровня им, истинным сильнейшим атлетам, которые положили на алтарь спорта всю свою жизнь. Рядом с ними я выгляжу инородно и глупо, и толпа это признаёт – смеется, тычет пальцами в мою сторону. «Посмотрите! – кричат. – Наняла себе защитников, которые всё пройдут за неё!»

Мне не доверят даже прыгнуть – оступлюсь.

– Стойте! – я врываюсь в их неразборчивые планы на победу. Они распределяют позиции, критикуют способности друг друга и ставят под сомнение каждое слово, заводя споры. Низкие голоса в голове смешиваются в один.

И я всё же нахожу в себе твёрдость, чтобы прервать их ещё раз:

– Вы не возглавляете эту команду. Никто из вас.

Они, вопреки моим догадкам, убеждают, что вызвались сами, ибо мы (это звучит пренебрежительно), избранницы, забрали у них возможность показать себя на Играх, утвердиться в статусах чемпионов.

– Позицию выбирает случайность, а не ваше мастерство или подготовка. Не ведите себя как дети! – и я настолько строга, словно это им по семнадцать оборотов каждому, а не мне. Понемногу мужчины всё же успокаиваются, переглянувшись, и вдруг один, самый высокий из них синд, говорит мне безучастно:

– Можешь звать меня Кир.

– Мне всё равно, – отвечаю я. – Нам не придётся дружить.

Я не буду заботиться о том, как они пройдут свои отрезки пути, – очевидно, что каждый из них настроен рвать за победу, – поэтому лучше подумаю, как мне самой не уступить сопернице. Ираида я в счёт не беру – то ли из-за его увечья, то ли потому, что Путеводного нарекать своим врагом мне стыдно. Он, несмотря на все тяготы своей судьбы, исполнил долг передо мной и научил всему, чему мог, – и тут уж моё дело, приму я эти уроки или нет.

Ощущение праздника, которым мне запомнились Игры в детстве, теперь неведомо ни атлетам, ни зрителям. Хотя последние, мне кажется, достаточно восторженно реагируют на всё, что происходит на стартовой площади, – только восторг этот деланый, ненастоящий, излишний. Тот, кто вынуждает их кричать в экстазе, мне прекрасно известен. И глупые эти касания среди них, поцелуи, оголения – не больше чем Его прихоть. Он заждался момента, когда мы наконец решимся начать, но все три команды лишь топчутся на месте, намереваясь что-то решить между собой и дружно обмануть вполне определённое будущее. Будь атлетом, беги вперёд. Что-то такое написано на старом стадионе в Горгиппии – и кто бы знал, что я буду скучать по Горгиппии сильнее, чем по родному дворцу? Теперь он кажется мне таким чужим. Голые обломки земли были до меня и будут после меня, я ничего не построю там и ничего не разрушу. За немногие рассветы в Институте синдам удалось убедить меня, будто от моей победы зависит не только моя грядущая слава. И даже если они лгут – я не могу их подвести.

КОМАНДА ИРАИДА При подготовке

Боги в награду за жертвенность даруют нам экипировку и инвентарь. Если я наряжен изначально, то вот мои нынешние спутники – Атхенайя, Лазарь, юный Филлиус и не менее юная Лира, совершенно случайная ученица с факультета искусств. В последний раз я видел её в трапезной после избрания Ксанфы атлеткой – и совершенно не запомнил ни имени, ни голоса, ни лица. Я и сейчас не успеваю всмотреться. Держится она славно – как бы Филлиус ни старался держаться и успокоить её, сам он походит на ребёнка куда сильнее подруги.

– Мне жаль, парень, – говорю я ученику, помогая влезть в латки, которые защитят от падений. На них – причудливые линии-волны, к которым я всё никак не привыкну.

– Не понимаю, почему я в команде Моря-Изгоя, – бурчит он, хотя принимает мою помощь. От страха и напряжения его мышцы подрагивают. Думаю, здесь никто не понимает, что делает. Тем более я сам.

– Потому что Изгой устал быть таковым и не стал больше терпеть притеснения. – Я даже успокаиваюсь сам, пока наставляю его. Так я чувствую себя не атлетом, а учителем. – Он выбрал сильнейших, чтобы объявить Солнцу соревнования на жизнь. Видно, в случае нашей победы мир изменится. Пусть к лучшему. Так давай же посоревнуемся! – и я бью его в плечо, натянуто усмехаясь.

Самому мне страшно сильнее всех.

Воодушевления моего никто не разделяет. Атхенайя сама не своя – отводит мои руки от своих одежд, что-то про себя шепчет – кажется, перечисляет особенности несущих конструкций. Я тянусь, чтобы обнять её, где-то внутри предчувствуя, что эти Игры станут для меня последними во всех смыслах – я не успел только попрощаться с атлетикой и жалко цеплялся за возможность реализоваться хотя бы учителем чемпионов. Найя, на удивление, позволяет себя обнять, и я благодарю её впервые за долгое время – по-настоящему. Супругом я вышел отвратным, но вот подругой она мне была всегда самой достойной.

– Я тебя подвёл, – шепчу ей в плечо. Чешуйки сыпи расползлись с её рук на плечи, шею, и атлетический хитон не позволяет их скрыть. Мне такая болезнь неведома, но я мало о мире смог выучить, пока клевал носом в песок, раз за разом падая и поднимаясь.

Она отрешённо смотрит на меня, а после еле-еле кивает.

– Помнишь, как таскали плитки на практике? Глупое, бесполезное занятие. Но тебе нравилось. Ты из них строила. Помнишь?

Мне так хочется верить, что через всё пережитое мы остались