Год Горгиппии - Софа Вернер

историю, что моя мать распутничала в покоях с пришедшим к ней Солнцем. Либо не верят, что я унаследовала что-то стоящее для их победы. Если команды моих соперников делают всё, чтобы их предводители победили, то мои же наоборот – сомневаются, что я буду полезна в достижении их долгожданной победы.

– Кажется, это ненастоящие Игры, – обычно людей раздражает, когда я капризничаю; оттого я решаю подпортить настрой и второму атлету тоже. – Значит, по-настоящему в них не одержать победу. Только… силой духа. Богам нравится такое. – Я тычу пальцем в напряжённую, лощённую маслом руку не без отвращения. – Ты бы прикрылся, а не то подгоришь. Скорость плавления льда быстрее твоей прыти, братик.

Я отряхиваю руки, хлопнув в ладоши, словно хочу смести лишний песок. И, отвернувшись, гордо вышагиваю обратно – к остатку нерадивой команды. Оттуда лучше всего видится страшная дистанция до пропасти. Издали наши Игры и правда кажутся ненастоящими. Песок не обрамлён красивым мрамором, а люди – скорее грязные и неразборчивые, чем праздные и радостные. Они беспорядочно машут своими малыми опахалами, чтобы выдержать духоту, установленную Солнцем. Мы как сад под куполом в Институте Горгиппии. В прозрачной ловушке из чего-то переплавленного, найденного остатком от прошлой жизни провинившихся предков.

Как выглядели их последние Игры? Те, в которых был потерян тот факел?

Я ловлю себя на том, что моя грудь вздымается чаще, а сердце бежит вперёд зримого мгновения, на сотни ударов опережая всех остальных. Стараясь унять своё волнение, я сворачиваю от людной линии подготовки и упираюсь в скалу, чтобы перевести дух. На мгновение прикрываю глаза, и под ногами становится мягко, как на водах недоступного мне Моря – по крайней мере, так я представляла себе ту ненадёжность, которую Оно несёт за своей мутной зелёной сутью.

В себя прихожу, когда ощущаю под носом странный запах. Чья-то бледная рука держит чашу с белёсой жидкостью.

– Выпей. Ты измучена голодом.

Голос что-то обо мне знает. Я пытаюсь отказаться, но его обладатель хватает меня за запястье с силой и вынуждает глянуть на себя.

– Ты ничего не ела. Голод не даст тебе силы, – настойчиво повторяет Лазарь. Его светлые волосы сияют в свете моего Отца, а лицо исказилось от беспокойства, попытки взбодрить меня любой ценой. Я измучилась от той жидкости, которую нам предлагают Боги, и потому перенимаю чашу с отвращением и подозрением и делаю это рывком, лишь бы от меня отстали.

– Что это? – запах мне тошнотворен, но пустое нутро откликается на него благой жаждой. Я сознательно ограничиваю себя в трапезах с тех пор, как поступила в Институт и осознала своё несовершенство, но это угощение не даёт мне оценить свой вред или пользу. На чаше не нацарапано никаких знакомых знаков, которые могли бы подсказать мне, что налито внутри.

– Молоко кобылы.

– Чьё? – в ужасе переспрашиваю.

– От лошади. Это то, из чего аварцы делают сыр. Ты окунала его в мёд во дворце наверняка. Пей. Это подношение, твоё сиятельство. Ты не смеешь отказаться.

Когда делаю первый глоток, ещё не подозреваю, насколько в самом деле голодна. Я не могу вспомнить, когда в последний раз сидела за столом и жевала ли я хотя бы лепёшку, прежде чем Боги выставили нас соревноваться перед ними. Возможно, вечные существа не в силах понять человеческих слабостей – ни еды, ни любви они по-настоящему познать не способны.

Когда я отрываюсь от чаши после последнего глотка, Лазаря со мной рядом уже нет. Был ли он когда-то? Перебираю в голове всё, что связано с ним. Друг Ираида. Тоже чей-то учитель и Путеводный. Красивая мозаика. Позолоченные крыши. Колхидец. Тень Ираида. Не знаю, чей учитель. Участник команды соперника. Подавляю желание освободить нутро себе же под ноги. Хоть бы молоко не было отравлено…

КОМАНДА ШАМСИИ

Камал – безумно хороший и внимательный наездник, и я ревную к его мастерству, а потому постоянно увиваюсь рядом, мешая то там, то тут. Даю животному лакомство с руки и шепчу ей, что она самая чудесная кобылица, которая справится со всем.

– А мне напутствия будут? – подначивает Камал, стараясь напроситься на доброе слово. Бородатый ли мужчина, ласковая ли лошадь – одна аварская порода.

– Тебе не нужна поддержка, Камал, ты вызвался на этот бой сам, – я щурю глаза. – Или уже струсил?

– Да ну как тебе не стыдно! – тут же восклицает он. Под его порозовевшими от солнца щеками и бородой бурлит кровь смущения. – Обычно тем, кто особо не видал коней, рядом с ними страшно. Если сзади подойти – может ударить.

– Я же скифка. Знаю мула, это почти то же самое… но маленькое и слабое.

– Мы тебя не подведём, – обещает Камал и за себя, и за лошадь, на которую ловко и безболезненно взбирается.

Ещё бы. Я прикасаюсь лбом к животному, тихонько шепчу ей напутствие и верю – умелый наездник лишь дополнение, а уж воля к победе зависит только от неё. Зефир, я её назвала так. «Ветер» с какого-то древнего языка – услышала на случайной лекции.

– Теперь ты скифская кобыла, Зефир. И часть нашей команды, – умасливаю я её нежным тоном, глажу по белой пятнистой голове. И говорю на родном своём языке, хотя не знаю, что раньше знавало и слышало животное. Потом беру повязку и рассказываю ей правила. – Наши Боги хотят проверить мастерство искусства скачки. Но скакать будешь ты сама – главное, не скинь наездника. Послушайся его, прошу. Когда он легонько ударит тебя…

Зефир тут же сдавленно ржёт, не соглашаясь со мной. Мотает головой, стараясь отстранить меня, и Камал даже пытается её приструнить – но я тычу его, чтобы прекратил пугать чудесное животное.

– Не ударит, но приложит ладонь к твоему боку – и быстро похлопает…

Кобылица вновь откликается, но уже более благосклонно – я сама похлопываю её по шее, чтобы она смогла оценить безвредность намерения. Она позволяет себе слизать с моей руки остаток лакомства, и так мы становимся подругами. Я вяжу ей на морду непрозрачную повязку и много раз оборачиваюсь на Солнце – Он стоит у нас всех за спиной, наблюдает, чтобы никто не посмел обмануть. Плевать ему под песчаные ноги – непозволительная трата влаги. Я снова обращаюсь к лошади, чтобы не злиться. Рифка подходит к нам пожелать Камалу удачи (у них даже появился какой-то особый жест – бьются кулаками), а заодно и оттащить меня, чтобы не мешала.

– Пойдём уже, воительница из племени Ветра, хватит тут скорбь разводить…

Напоследок я снова выражаю лошади верность и благосклонность, а после отхожу от животного на два