Год Горгиппии - Софа Вернер

– У нас так не принято, – объясняет за него Патимат. Я смотрю на них двоих недоверчиво, сощурившись.

– Будь мы в каганате, я бы не стала, – я звучу на удивление уверенно для той, кто в степях всегда остерегалась теней. Камал мог бы стать самой опасной из них, если бы я его встретила в пустошах, но мы-то на Олимпийских играх, а здесь у всех одна судьба и один исход. – Так позволь же мне выразить благодарность за то, что ты с достоинством принимаешь опасность сорваться со скалы. Я много прошу?

Бати подначивает брата локтем в бедро и отходит тут же – так сдержанно, но они прощаются тоже, и даже если один раз и навсегда – им достаточно их особенного внутреннего языка. Мне не жаль смущать скромного аварца, я касаюсь лбом его ладони, как коснулась бы ладони каждого, кто ради меня вскочил бы на слепую лошадь и поскакал в сторону пропасти.

– Ох вы, скифы…

– Звучит так, словно ты хочешь выругаться, – горделиво подозреваю я. – Но вот что – скифы теперь не дикари, скифы избраны Богами. И ты избран Богами, аварец. Вот тебе и напутствие.

И он мычит тут же что-то на аварском. Хоть я совсем не знаю языка, по губам понятен посыл – Камал проклинает всех наших Богов. И я тайком тоже.

КОМАНДА ИРАИДА

Я жив только благодаря Шаме. Никто не бросился мне на помощь, кроме неё. Самая безрассудная? Или это остальные трусы?

Вокруг один шум, я не могу даже осмыслить, что со мною произошло.

– Как нога? – кричат одни.

– Как дыхание? – вторят другие.

– Ещё выстоишь? – насмехаются третьи.

Всё их беспокойство кажется мне таким же ядовитым, шипящим и мутным, как суть Моря. Передо мною меняются люди – но я гляжу сквозь них, на каменную глыбу на краю когда-то бескрайней неизведанной воды. Неспроста Море изгнан, так ведь? Он лезет мне в голову, но мыслей ему распознать не даю. Я мог бы поклоняться ему, а мог бы ненавидеть, но теперь не чувствую ничего, кроме отвращения.

– Я… в порядке, – вру, стараюсь звучать громче, но у самого в ушах как будто песок – всё через силу воспринимаю, почти мучаясь. Вокруг меня всё ещё гудит вода о скалы.

Атхенайя тут же отступает от меня, словно я накричал на неё, оскорбил или оттолкнул. Боги играются нашими жизнями, и пусть, но то, что они творят между нами – стравливают, наказывают за проигрыши, – это уже не атлетика, а то, что предки называли войной; гнусная борьба чьих-то потребностей и интересов, которые всегда несут за собой горе и разруху.

– Мы их не уберегли, Найя, – с сожалением говорю я. – Мы не справились.

Я киваю в сторону юношеских команд, которые вовсю готовятся ко второму состязанию, и боль от осознания шаткости их судеб отзывается во мне сильнее, чем рана, натёртая жёсткой подменой.

– Ну почему же, – она говорит так, словно я её ученик, которого удалось возвысить, – посмотри на них ещё раз. Разве не сплотились народы? Разве твои атлетки не во главе всех Игр?

Я смутно вспоминаю наш с ней разговор, когда она, будучи деканшей главного в Союзе Института, продавала мне в наставничество какую-то царевну за много золота и несчастный учительский браслет – награду, которая обернулась мне сегодняшним днём. А потом и скифку доверила, потому что некому больше было с ней возиться, несмотря на такой-то триумф. «Быть может, это мы и прогневали Богов, Найя…» – хочу сказать вслух, но терплю. Её здравый ум отсутствует. Искренности в нас было мало: мы оба смертны и искали славы, мечтали состояться. Ты хотела детей, Найя, всю жизнь хотела, но Боги отняли у тебя право их иметь, и тогда ты на своих плечах несла целый факультет детей, зная, что всего лишь через десяток лет они вынуждены будут пережить ещё один мор, какой случался с нашими предками, ибо ничего, кроме вопросов без ответа, мы бы им не оставили.

– Кто пойдёт на лошадях? – говорю я вместо всего своего гнева.

– Путеводный! – Филлиус кричит издалека. – Я ездил пару раз, старшая сестра трудится на виноградниках на извозе…

– Тебя огласили Боги? Присвоили это опасное испытание? – участливо уточняет Найя, опять она мать для всех.

– Я внутри чувствую, что выбор сделан. Это как единственный возможный исход… Просто хотел сказать, чтобы ты знал, что я… готов. Не подведу. Важно ведь выиграть! – Филлиус звучит искренне. Я слабо усмехаюсь ему. А потом он добивает меня всего за пару слов.

«Спасибо, что наставляли меня».

Вот что он сказал – а я всё думал и думал, провожая его на коне, у которого завязаны глаза, который не привык к ездоку: правда ли я его наставлял?

Филлиус помогал мне преодолевать барханы, подносил инвентарь на тренировки, постоянно бродил рядом, надеясь выслужиться, а я раздражался этой назойливости… если я его и приучил к чему, то, возможно, только к своей неблагодарности. И всё же он отвечает мне добром до сих пор – заслуженно или нет. Милый Филлиус, если бы ты только знал, что и я желаю тебе добра.

Мимо меня проходит Лазарь, мирно перевязывающий бинты на своих руках – готовится к чему-то, что только ему одному ведомо. Он ощущается самым спокойным, каменным и непробиваемым, словно назначен Морем моей твёрдостью. И твёрдость эта от меня таится и оказывается вне моего контроля.

– Где ты был?

– Отлучался по делам, – отмахивается Лазарь, отряхивая от песка ладони. Значит, о чём-то переживает.

– Брось, друг… мы же не в Институте, чтоб такие отговорки использовать. Какие дела у тебя могут быть тут?

– Погибнуть за твою избранность, например, – и он улыбается, но натянуто и с издёвкой, совсем не по-лазаревски. Я перестаю понимать, с каких пор не узнаю своего друга. Мне думалось, что тогда, после записки и еды, мы стали ближе, но пропасть между нами оказывается очень подвижной – она то шире, то почти полностью исчезает, чтобы мы столкнулись и ударились. – По крайней мере, так говорят Боги. А кто мы такие, чтобы поступать им поперёк?

– Всего лишь люди… – задумчиво отвечаю я. Глаза, нос, губы, руки – всё отдельно принадлежит Лазарю, но вместе складывается в искажённое отражение, как в водах Моря. Уж кому, как не мне, знать суть оного поодаль от берега – я заплывал на доске и учил этому детей.

Только в воде, впрочем, я и могу ощутить себя вновь полноценным