Год Горгиппии - Софа Вернер

в расщелину сама, устраивается в ней лёжа и вряд ли намерена ловить падающих. Скорее, хочет напугать тех, кому предстоит выйти и сделать шаг на шаткие дощечки, обвитые верёвками.

– Атлеты! – взывает громогласный Солнце. – Прошу расступиться и поприветствовать героинь третьего шага. Их выбрала ваша Матерь Земля. – Он важным тоном смакует каждое сказанное слово, от его речей нам никуда не деться. – Пройдите же к старту.

И Он говорит их имена.

– Ксанфа Александрийская от своей команды. Медина из команды Шамсии. И строительница Горгиппии – Атхенайя из команды Ираида.

Могу дать руку на отсечение, что слышу, как Солнце доволен – не то смертельно опасной борьбой, не то знанием, что его дочь в ней участвует.

Третий шаг

КОМАНДА ИРАИДА

Атхенайя едва сумела подавить испуганный крик. Она знала, ей придётся столкнуться с соревнованиями наравне со всеми, но вряд ли поверила в это до конца. Здесь, находясь в охотничьей ловушке перед Богами, мы постоянно думаем, что на что-то влияем. Но каждое проявление воли наказывается как проигрыш. Такие занимательные правила теперь.

– Не достаточно ли ты меня прокляла, тварь?!

Атхенайя срывается, и вот это уже плохо. Она бранится Богине в лицо, не понимая, что в таблице ей вряд ли это зачтётся. Найя – женщина искусства, но атлетика ей чужда. Ей удалось научить многих, у неё даже получилось научить меня учить, настолько грандиозна эта женщина. Если уж сравнивать по заслугам, то она заслужила быть богиней больше прочих.

Я устало плетусь к ней, подтягивая за собой некогда красивую, но теперь расшатанную подмену. Не бывает подарков хуже непрошеных.

– Давай поговорим, Найя. По-настоящему и по-взрослому.

– Ты не умеешь быть взрослым, – она кусается в ответ, но когда я прошу помочь мне сесть, чтобы удобнее было наблюдать, делает это. Ей придётся идти последней, и оттого нам обоим волнительно до скрученного нутра.

– Уметь бы просто быть… – задумчиво тяну я.

– Ну, началось! – она, уже заплаканная, почему-то хихикает. – Тебе бы лженауку мысли преподавать, куда там физическое… – Атхенайя тут же кивает в сторону соперников. – Ксанфа нас уделает, я помню её тренировку на баланс. Твоя идея?

– Думаешь, я смог бы предугадать, что Боги устроят… вот это? – я хочу пошутить, но выходит только заунывная жалоба. – Найя, я… помнишь, когда вы с Парфелиусом придумывали это всё, вам очень нравилось расставлять воображаемые фигурки и представлять всю красоту соревнований? Я думаю, Боги занимаются тем же самым – пытаются создать праздник для себя самих, не больше. Сотни лет нам казалось, что мы устраиваем это для них, чтим их, но, видимо… Мы что-то всегда делали не так. И они решили переделать.

Атхенайя сутулится и опускает голову в колени, поджимая ноги ближе к себе. Я расстраиваю её, а не распаляю – такое сработало бы с девочками, но точно не с ней. Она никогда не сможет соревноваться так, чтобы грызть мрамор и глотать песок.

– Знаешь, я… боюсь не успеть никому этого сказать. Могу тебе? – несмело говорю я. Кажется, что это моя последняя возможность.

– Только если это тайна. Такое я смогу сберечь.

Я отвязываю ремни креплений, лязгаю серебром дара Моря. Под подменой – намотки, полностью пропитавшиеся потом и кровью. Зрелище и запах не для слабых духом, это точно. Но Атхенайя сидит, как и прежде, – не прикладывает ладонь к лицу и не отстраняется от меня подальше. Настоящая подруга до последних дней.

– Не думаю, что ногу отняли Боги. Солнце никогда не говорил со мной в храме, но мир просил ответа. Когда лгать стало невыносимо, я постарался выдумать, как именно Он мог бы мне ответить. И поверить в это.

– Перестань, Ира! – ей приходится хлопнуть ладонью по моему предплечью, чтобы я прекратил винить себя. – Твоя нога сгорела, это знают все лекари. И я знаю.

От этого слова я вздрагиваю. Сгорела. Я много раз видел ожоги на чужих телах и задавался вопросом, отчего у них тело искривлено снаружи, а у меня огонь добрался до нутра. Жить с мыслью, что от полноценной конечности когда-то меня отделяла одна чаша вина, – невыносимая тяжесть.

– То, что в нас вливают теперь… я пил подобное и на ритуалах в храме после победы. Обычно – пригублял только, но в последний раз… Жрецы оставили мне целый кувшин. На нём были написаны лучшие мои победы. Я казался себе непобедимым чемпионом. Величайшим, и вы тоже так меня называли.

Я говорю и тоже плачу, потому что Атхенайя меня искренностью заражает на раз. Это не те печальные слёзы, которые вызовут сочувствие ко мне, а уродливая влага по всему лицу в ненавистно жаркий день. Нам привычен этот мир, но мечта выпросить у Солнца что-то получше, плодороднее и прохладнее постоянна. А то, что имеем, для нас тает, как лёд.

– Я жаждал не просто избранности, а исключительного признания. Огонь пугал меня, но я лез к нему, потому что видел в нём лицо Солнца. Способен ли кто-то вообще представить, какое у него лицо?

На Атхенайю смотреть больно. Не смогу вынести, если она меня отвергнет.

– Ты хотел?..

– Я просил сделать меня Богом, да, признать своим. Бог атлетики, отлично звучит, да? Есть бог здоровья и смерти, есть богиня деторождения… мы всему определили богов, даже не зная их истинных имён.

– Имена им не нужны, мы переняли всё у предков… – эхом отзывается моя некогда жена.

– Похоже, что я перешёл черту. Нет, эти Игры не из-за меня – что за хвастовство так считать! – но в них я не способен победить именно из-за своей глупости. Я буквально отдал себя Солнцу на растерзание.

Атхенайя тут же меняется в лице. У меня в запасе мало слов, не могу описать её измученную красоту так, чтобы с моей речи могли правильно слепить её бюст и увековечить. Никогда ещё я не видел на её лице тягучего, нестерпимого горя. Она берёт меня за руку. Найя часто так делает, когда пытается сказать телом больше, чем получается словом и делом. Обычно это не работает, но сейчас я цепляюсь за её ладонь отчаянно. Глажу костяшки и ногти, стёсанные трудом, поездкой, Играми.

– Не хочу тебя отпускать.

Она утирает мне дорожку от слезы, смешивая влагу с грязью на лице. Я ощущаю слипшиеся кудри на своём мокром от пота лбу, но вот Атхенайя, как и всегда, неизбежно свежа и приятна, и мне хочется потереться о неё и испачкать.

– Настолько не веришь в то, что я пройду?

Я отрешённо смотрю на свои