Год Горгиппии - Софа Вернер

Солнце ревниво трубит: пора. Ираид отпускает меня, и я уверенно шагаю вперёд, не придавая значения ни усталости, ни голоду, ни жаре. От шага к шагу я замечаю ухудшение состояния проигравших и благостность на лицах победивших – если Шамсия отдыхает в тени, то я до костей горю от взошедшего над головой Солнца.

– Увидимся на той стороне. Передай всем.

Он кивает и вынужденно отступает – всех не участвующих в состязании оттесняют прислужники Игр. Я совсем перестаю замечать клокочущую толпу, но они всё ещё тут, даже по обе стороны от разлома. Передо мной – тонкая перекладина шириной в стопу, переброшенная через пропасть. По обе стороны она утоплена в камни, так и крепится, формируя тем самым мостик между этой стороной и противоположным краем обрыва. Я не знаю, из чего сделан этот путь, – может, перекладина сразу же прогнётся или сломается, стоит мне на неё ступить?

Подошедшей Медине я ободряюще киваю – девочка дрожит от страха, – а вот Атхенайе улыбаюсь что есть силы, преисполненная сожаления и волнения за неё тоже. Она словно тень самой себя на бледном камне.

Прислужник неосторожно тычет меня в спину, вынуждая сделать неловкий шаг к крайней отметке. Я чуть было не нарушаю завет Ираида, почти заглянув в пропасть, но успеваю зажмуриться прежде, чем разум осознаёт, что́ увидели глаза. Стараюсь спокойно дышать и наконец следую к противоположной равнине.

Первый шаг даётся тяжело – осторожно прощупываю устойчивость. Много плоских досок перетянуты верёвками так, чтобы выдержать нетяжёлого человека. Но выдержат ли они меня? Я ступаю ещё раз, нажимаю посильнее, и мост вздрагивает. На глаза наворачиваются слёзы, меня охватывает жалость к самой себе. Мост оборвётся подо мной. Оборвётся ведь!

Я испуганно делаю два шага, словно хочу сбежать от неприятных мыслей. Следующий рывок даётся легче – словно чувствую, как именно движется подо мной мост, чуть провисая от движений. На шестой перекладине я вздрагиваю и опасно пошатываюсь, вскрикнув. Толпа голосит мне в ответ – кажется, это даже слова поддержки. Стараюсь провернуть то, что показывал мне Ираид, только увереннее – балансирую с древком, глядя вперёд. Мои мягкие ноги твердеют, и я перестаю дрожать. Ветер треплет мои волосы, выбившиеся из плотной торжественной причёски, они застилают мне глаза.

Глубоко выдыхаю и решаюсь ещё на один шаг. Я уговариваю себя не останавливаться, и пусть мне это даётся с трудом, другой берег становится ко мне всё ближе. Мне легко даётся выучить на ощупь расстояние между дощечками, оттого я так легко совершаю ошибку, когда оно увеличивается на второй половине пути.

На этот раз крик людей опережает мой собственный. Нога уходит вниз, проваливается в пустоту, и я переношу вес на вторую, присаживаясь. И замираю в попытке балансировать. Сердце бьётся быстрее, чем выдерживает тело. Я не моргаю, отказываясь принять, что одной ногой я чуть не сорвалась. Но не упала.

Осторожно поднимаюсь, стараясь балансировать, чтобы не пошатнуть основу, на которой стою. Коварство Богов в том, что мост должен стать мне плоской землёй. Каменистой ли, горной, песчаной – вряд ли важно. Главное, надёжной и устойчивой. Я принимаю это правило и возвращаю ногу, которую держала на весу, на опору следующей доски.

Мне остаётся пара рывков, прежде чем из смеси тысяч голосов я слышу одно лишь взволнованное девичье: «Не торопись!»

Шамсия?

Я замираю и беру полсотни ударов сердца на то, чтобы удержаться так, крепко вцепившись в древко. Не время сопротивляться словам других, ведь они со стороны видят весь мой путь с самого начала.

Предчувствую, что до конца мне остаётся совсем немного, но посчитать предстоящие дощечки не могу – иначе опущу глаза и сорвусь. Приходится решиться и идти вслепую, доверяя одобрительным окрикам зрителей. Так я добираюсь до противоположного края, почти ничего не ощутив. Ни радости, ни страха – всё внутри меня застыло до мраморного основания.

КОМАНДА ШАМСИИ

Медина стоически холодна и не разговаривает со мной – наверное, намеренно. Но я быстро забываю о том, что она идёт следующей, когда Ксанфа ступает на мост. Вместе с тем, как проседает под ней мост, гнусь и я, припадая к земле.

Я в силах облегчить это испытание для всех, потому что избранница Земли. Богиня не научила меня молиться, но я уже знаю, что, если так или иначе пролью для неё кровь – она будет довольна и сохранит всем жизнь.

У меня нет ничего острого под рукой. Я отхожу от границы, где другим атлетам разрешено следить за испытанием, и бреду вдоль линии зрителей, стараясь отыскать хоть кого-то с украшениями на шее или бёдрах. Неловко споткнувшись от спешки и волнения, утыкаюсь в спину высокого мужчины, едва не сбивая его с ног. Обернувшись, нахожу перед собой Лазаря. Или он меня находит, глядя сверху вниз.

– Есть лезвие?

Он же колхидец – идеально гладкие щёки требуют ухода. Если Ираид уже зарос кудрявой бараньей бородой, то Лазарь всё так же хорош, только теперь взгляд у него другой. Острый как сталь.

– Пугаешь… – неловко мнусь я в ответ на его молчание. – Так есть?

– Для тебя – что угодно, – Лазарь вдруг улыбается мне, вынимая из мешочка для своих инструментов небольшую стальную полоску. – Что намерена сделать?

Необычный вопрос. Я ожидала «зачем тебе?» или хотя бы снисходительного «смотри не поранься», но стальные глаза скорее жадно ждут от меня интересного намерения, а не жалких оправданий.

– Хочу сделать подношение Богине, – признаюсь шёпотом. – Руки нужны, ноги и так болят, нужно как-то… – я глажу себя по бронзовому украшению на животе, которое символизирует мою плодородность. – К животу не подберусь, а Луна задерживается. Нужна иная кровь.

– И ради чего? – Лазарь тоже меняется, и его тон становится более вкрадчивым.

– Чтобы Она пропустила всех, чтобы сохранить им жизнь, – рассказываю по ходу, пока ощупываю тело на самые нечувствительные места. Я решаю вспороть старый шрам – укус степной собаки. Как только я это делаю, кровь с моего бедра бежит струйкой вниз, к покрову жадной до моей боли Богини.

КОМАНДА ИРАИДА

Ксанфа машет Медине с победной стороны, приманивая её к краю, как перепуганную кошку. Я вижу нежность на её лице и участливость, не искажённую страхом. Но Медина всё равно поддаётся истерике и хоть не падает – но плачет и стоит на первой трети пути, не способная себя пересилить. Тогда Ксанфа проявляет к ней милость и взывает к Отцу и