Год Горгиппии - Софа Вернер

Я сама падаю на спину, продолжая держать Ираида то за локоть, то за плечо, – руки соскальзывают, но я не сдаюсь. Внутри жгучее опасение, что если выпущу, то потеряю его в пучине. Кругом нас суетятся те, кому мы небезразличны, но понять, чья именно помощь касается то рук, то ног, не получается, потому что все наверняка боятся подвижного песка и суются осторожно, чтобы не погубить себя самих.

Рифка бросает мне свою косу, плотную, как верёвка; она стегает меня по телу и жалит змеёй. Рифка кричит: «Хватайся!» – но это означает оставить Ираида, который уже наполовину потерян. Боги смеются над нами, проверяя на верность и честность. Я отказываюсь, прошу дать мне что-то под ноги, чтобы я смогла зацепиться и подтянуться.

Тогда они бросают верёвку, скрученную из старых хитонов, я кое-как цепляюсь ногой за петлю и позволяю спасителям потянуть на себя. Они явно прилагают много усилий, потому что громко и дружно ухают, делая рывок за рывком. Их старания обжигают мою кожу, и только потому, что верёвка сделана из мягкой ткани, они могут волочь меня к безопасному куску земли. И со мной вместе – Ираида, но тому приходится тяжелее. Он впрыгнул в эту ловушку сам, попался и должен был поплатиться за проигрыш. Но я не хочу уступать Богам, жизнь Ираида – не плата и не жертва на их алтари.

Ираид погружён почти по грудь, и его рёбра до того сжаты, что каждое слово (он продолжает мне подсказывать, а я не различаю эти наставления) даётся ему с большим трудом и хрипом.

Кто-то опять кричит мне бросить его, но я знаю, что, если отпущу – песок победит. Солнце победит. Земля победит. А Море проиграет.

И какой смысл соревноваться дальше? Может, один Ираид – взамен других, но я Владыка племени, и я никогда не предам своих людей.

Мне причудилось, что это голос Ксанфы, – или я лишь переживаю, может, и вправду она предательница нашего учителя, лишённая всякой совести и преданности избалованная царевна. Отчего-то эти жестокие мысли придают мне сил, и я делаю рывок руками, такой же сильный, с какими тянут меня саму за ноги с другой стороны. И наконец песок поддаётся, потому что я чувствую движение чужого тела вперёд; ощущаю, как бархан отдаёт мне желаемое. Совместные старания приводят к нашему спасению, и, как только это случается, песок перестаёт пожирать сам себя.

Мы долго пытаемся отдышаться, лёжа на уже безобидной земле. Нас прикрывают полотнищами неясно каких команд, обливают водой и кладут на руки и ноги мешочки со льдом – заботливо припасённые дары от Моря.

– Что это за шум? – спрашивает Ираид тут же, как чуть приходит в себя. Ему сильно досталось: обрезанная нога рассечена, рёбра наверняка потрескались от такого давления – но он беспокоится из-за головы. А головы у нас у всех спутаны. Мне же проще оставаться преданной и послушной телу.

– Какой шум? – спрашивает заботливая Атхенайя. Она мокрая от пота, потому что тянула наряду со всеми. Даже мне чуть достаётся её материнской участливости мокрой тканью на лоб.

– Волны. Как-то слишком громко бьются о скалы, так ведь? – он прикладывает пальцы к своей голове, пытаясь намекнуть, что она раскалывается изнутри.

Но Море не шумело – не для нас всех, по крайней мере. Внутри Ираида наставник бушевал от случившегося проигрыша.

– Это было очень глупо!

Над нашими ушами визжит Ксанфа, причитает и отчитывает – ну очень на неё похоже. Я хочу посмотреть ей в глаза, порадоваться тому, что, невзирая на любые успехи других атлетов, Ираид привлёк больше всех внимания, пусть и провалом. Буквально провалом в песок.

И только я трепещу ресницами и открываю рот, чтобы возразить ей, Солнце издаёт оглушительный звон – первый шаг завершён.

Турнирная таблица – мрамор, на котором знаки выбиваются и меняются сами собой. Я распознаю очерёдность наших выступлений по этим безликим значкам.

Сначала Ксанфа, потом я, в конце – Ираид. Встаю рывком, с приседа поднимаюсь на ноги и стараюсь улыбнуться Ираиду, чтобы его подбодрить. Рифка потирает ладонями мои перенапряжённые плечи и отчитывает, что я потратила столько сил «впустую».

– Он многому меня научил. Он мой Путеводный. Мы не ладили иногда, да, и всё же он чемпион. И он добр. Разве мало?

Моя команда послушно вздыхает, выражая понимание, и только пятая из нас опять пренебрежительно мычит:

– Все знают, что Ираид, сын Перикла, учил царевну Ксанфу, а не тебя.

– Разве?!

Она щурит глаза. В Институте наверняка обсуждали тренировки – они всегда проходят у всех на глазах. Девушка даёт мне понять, что она обо мне судит и знает больше, чем заслуживает, и её вызов в команду больше не кажется мне таким уж случайным.

Моё смятение прерывает милая Патимат, которая обнимает с разбегу – хвалится, что заняла второе место, и посвящает эту победу над собой мне. У неё прохладно шелестит одежда, и я тоже обнимаю её в ответ, чуть не стягивая с неё головной платок. Мы почему-то все смеёмся – перепуганные, растрёпанные, но единые.

Второй шаг

КОМАНДА КСАНФЫ

Ядолжна была помочь ему? Должна ли? Но я бы его не вытащила и сгинула бы сама. Стараюсь отвлечься на что-то, занять руки – но нигде не пригождаюсь. Столкновение атлетов отделяет меня от происходящего с учителем, и, не скрою, я всё пытаюсь подглядеть, как же он там. Не могу спросить, как они справляются, – разве что наблюдаю за успехами и неудачами, а после сверяюсь с табличкой достижений, радостно находя себя не на последнем месте.

Но впереди ещё четыре шага, и с одним из них мне придётся справиться как-то получше Ираида. Я не снесу такого позора, и едва ли меня кто-то бросится спасать.

– Какое же хвастовство… – бурчу я, глядя на то, как мой напарник по пятиборью надевает на лошадь неведомое мне приспособление для езды. Эти ремни покрыты золотыми узорами, выложенными мозаикой из причудливо маленьких кусочков. Они поблёскивают, слепят. Я прикасаюсь – горячие как огонь. Даже для меня сильно горячие. – Красота поможет выиграть?

– Надёжность крепления и лучшая порода коня – вот что поможет выиграть, – фыркает в ответ всадник. Остаётся надеяться, что он хотя бы умеет держаться в седле.

– И откуда же у нас лучший конь?

– Ваш отец. – Тут уж я фыркаю. И лошадь фыркает. Атлет фыркает тоже. – Не Он, а настоящий.

Видимо, даже лучшие атлеты Союза не сильно верят в