Смоленское лето - Константин Градов

— Семёрка хорошо, старшина. Спасибо.

— Восьмёрка тоже. У Гладкова — ВЯ перебрана с утра, проверена.

— Хорошо.

Я закрыл журнал. Бурцев у двери коротко мотнул подбородком в сторону выхода — это означало, что он стоит в стороне, не говорит ничего, и можно идти. Я вышел первым. На улице был серый рассвет, низкое небо, ровное.

Через час шестёрка ушла на запад.

Артпозицию мы нашли. Один проход, заход тридцать, без срывов, без потерь. На отходе никто не тронул. Сели через сорок пять минут. Пробоин ни на одной машине. Это был мой первый рабочий день как ведущего пары, и одновременно первый день полка без Беляева. Ничего не случилось. Это и было то, что нужно было — чтобы не случилось ничего.

Тридцать первого числа с утра пошёл мелкий тёплый дождь.

Полёты отменили. Облачность опустилась до двухсот метров и ниже. Машины стояли мокрыми до киля. Прокопенко в этот день забрался под капот семёрки и не вылезал до вечера — снимал и проверял, заклёпывал нижнюю плоскость в трёх местах, где остались царапины с двадцать девятого. Я подходил к нему утром и в обед, держал ключ. Прокопенко говорил мало — давал и забирал. Один раз мотнул подбородком в сторону восьмёрки, где у Захарова была пробоина в плоскости.

— Молодой принёс две.

— Где вторая?

— На хвостовой балке. Сам нашёл, сам заклеил. Молодой не успел узнать.

— Не говори ему.

— Не скажу.

Первого сентября к обеду дождь перестал, но облачность осталась. Снова полёты не подняли. Захаров после обеда подошёл к Прокопенко с пробоиной в плоскости — той первой, которая привезена с тридцатого. Стояли у крыла восьмёрки. Я слышал отрывок их разговора, проходя мимо к стоянке Гладкова.

— Вот, — сказал Захаров и показал пальцем.

Прокопенко наклонился, провёл ладонью по обшивке вокруг.

— Считай.

Захаров кивнул сразу — слышал в августе.

— Раз. Два. Три, — посчитал он сам, ведя пальцем по заклёпкам.

— Это нормально, — подтвердил Прокопенко. — Иди. Я заклею.

Захаров кивнул второй раз и пошёл.

Я прошёл мимо них, не вмешиваясь. Эту формулу Прокопенко уже отдавал — и Захарову в августе, и мне ещё раньше у крыла семёрки. Сейчас она шла дальше, по цепочке, к молодому, который её во второй раз слушал и помнил наизусть. Через год, может, Захаров скажет её другому молодому. Так оно и работало.

Второго сентября в обед под навесом столовой Дуся разлила мне кашу не глядя. Поставила миску. На верёвке у её фартука — две мухи, головой вниз.

Я достал кисет Степана Осиповича. В нём оставалось на ещё одну, может, две самокрутки — табак с южной травкой, что я уже узнавал по запаху не открывая. Бумажку положил на ладонь. Бумажка легла ровно, не поплыла. Скрутил в одно движение — пальцы привыкли, делали без меня. Дым пошёл со следом сладкого, того самого. Я знал, какого.

Дуся прошла мимо с ведром, глянула на кисет, отвела глаза. Ничего не сказала.

Третьего сентября вечером я открыл планшет Соколова.

Не свой — соколовский, тот самый, что я взял в санбате после переноса. Внутри было всегда: карта, план аэродрома, пара карандашей, лётная книжка, и — пачка старых писем. Перевязанная серой нитью. Письма от семьи: от матери, от Тани, от отца (одно). Я их перечитал в первые дни в полку, потом не открывал почти два месяца.

Я развязал нить.

Письма от матери — штук пять или шесть, тонкая бумага, мелкий ровный почерк. Одно — март сорок первого. Я взял его наугад, не выбирая. Развернул.

«Алёша. Получили от тебя в прошлую субботу. Спасибо. У нас всё по-старому. Корова отелилась, Зорька, думали — потеряем, но Степаныч помог, теленок здоровый, рыжий, вылитый отец. Сама лежу четвёртый день — язва опять, ничего страшного, бывало хуже. Котелок медный, что у нас был большой, лопнул на сварке, отец говорит — починит, но пока кашу варим в маленьком. Таня хорошо учится, пишет тебе сама. Отец из кузницы приходит поздно, всё руки в копоти, всё ругается на учеников. Будь, сынок, осторожен. Береги себя. Мама.»

Я сидел над листком долго. Не потому, что плакал — я не плакал. Потому, что осознавал то, что должен был осознать давно, но обходил.

Это была не моя мать. Эту женщину я никогда не видел. У неё лицо, которого я не знаю; голос, которого я не слышал; деревня в Рязанской области, в которой я никогда не был. В ней лежит язва, четвёртый день. Корова Зорька. Котелок медный, который лопнул. И сын, которого она ждёт — тот сын, которого я заменил собой двадцать восьмого июня.

Она этого не знает.

Я сложил письмо. Связал пачку обратно. Положил в планшет. Закрыл планшет и убрал под одеяло, как раньше.

Завтра я ей напишу. Не сейчас.

Четвёртого сентября утром Дуся принесла мне в землянку конверт.

— Соколову, — сказала и ушла.

Письмо от Тани. Мелкий ровный почерк, очень похожий на материнский — у них в семье у всех был такой, у отца тоже, я заметил по единственному его письму. Я открыл и прочитал стоя у окна.

«Алёша, родной. Мама лежит. Сильно лежит. Отец из кузницы приходит поздно. В классе открыли четвёртую четверть. Учительница сказала: кто хочет — может вязать на фронт. Таня вязать не умеет, но будет учиться. Алёша, не молчи долго. Маме совсем нехорошо. Таня.»

Я перечитал. Сложил вчетверо. Положил в нагрудный карман к кисету.

Ответ я отложу. Не сегодня. Может, девятого.

Пятого числа летали. Гладков с Морозовым на колонну восточнее Ярцева, я с Захаровым — на разведку обстановки западнее. Пробоин нет, потерь нет. Морозов вернулся с одной мелкой царапиной на стабилизаторе. Прокопенко при мне сказал ему — «нормально, лейтенант», но не повторил формулу. Формула была не для него: его царапина была не от пробоины, а от отскока мелкого осколка над целью — другой случай, не тот, для которого Прокопенко учил Захарова считать заклёпки.

Шестого сентября в обед Бурцев пришёл в землянку с узким листом, сложенным пополам.

Не газета. Не Совинформбюро. Армейская сводка, на машинописной бумаге с гербовой шапкой, тонкая.

Он развернул её один раз. Прочёл коротко:

— Ельня занята нашими частями.

В землянке сидели я, Гладков, Захаров, Морозов. Тихонов ушёл в столовую за добавкой каши — он всегда ходил за добавкой. Никто не пошевелился. Гладков отложил