Двадцать два несчастья. Том 10 - Данияр Саматович Сугралинов

Парень был бледно-серый, с холодной испариной на лице и запрокинутым подбородком.

Николай Борисович в халате поверх свитера и свисающей под подбородком маской кивнул мне. Фролова стояла чуть поодаль и при моем появлении сделала шаг назад, освобождая место у каталки. Лариса Степановна, медсестра амбулаторного приема, появилась в дверях коридора в верхней одежде поверх халата. Время на приветствия не тратили.

Я подошел к каталке.

— Что у нас, Николай Борисович?

— Игорь Сотников, — ответил он, не отрываясь от пациента. — Двадцать четыре года, прописан в Ижевске. Ехал по трассе один, по словам гаишников, ушел в занос и ударился в столб левым боком. В сознании, говорит обрывочно, симптом Куленкампфа есть, живот доскообразный, максимум боли в левом подреберье. Давление семьдесят на сорок, пульс сто тридцать пять, сатурация девяносто два. Полина поставила два венозных доступа, идет физраствор.

Парень шевельнул губами и простонал:

— Живот… распирает…

Я приподнял край пледа, провел пальцами по животу, и при пальпации левого подреберья парень слабо отдернулся: кровь в животе раздражает брюшину, и боль идет не из одной точки, а изнутри по всему животу.

Так что данные Системы ничего нового не показали, только подтвердили мои мысли.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,4 °C, ЧСС 138, АД 72/38, ЧДД 26.

Обнаружены аномалии:

— Угроза остановки кровообращения 67%.

— Геморрагический шок III степени.

— Гемоперитонеум (скопление крови в брюшной полости), объем 1 535 мл.

Полтора литра крови… Парню оставалось жить считанные минуты.

— Транспортировка невозможна, — тихо сказал я. — Внутрибрюшное кровотечение, источник определим только на столе. Оперируем здесь.

— Сережа… — Николай Борисович посмотрел мне в глаза и отчетливо проговорил: — Главврач недоступен, согласовать решение не с кем, ты в штате не числишься уже три дня, Александра Ивановна… тоже на птичьих правах. Если кто из нас сейчас откажется — никто слова не скажет. А вот отвечать потом придется при любом раскладе. Ты уверен? Ты понимаешь, что, если вдруг что, нас сожрут? Особенно тебя?

— А вас, Николай Борисович?

Тот посмотрел на затихшего парня, потом пожал плечами:

— Скорее всего, меня отправят на пенсию задним числом, без выходных надбавок и без юбилейных, и заодно подадут в Росздравнадзор насчет лицензии. Но смотреть, как кто-то истекает кровью, я не могу и не буду.

Он повернул голову к Александре Ивановне.

— Я тоже не буду, — твердо сказала она. — Ачикова я беру на себя. Бумаги напишем после операции, как положено. Но, Сережа, ты должен знать, что за операцию без полномочий тебе могут предъявить превышение, незаконную медицинскую деятельность, в худшем случае — уголовное.

— Хорошо, — поморщившись, сказал я. — Беру ответственность на себя.

Полина, не дожидаясь дальнейших указаний, пошла в операционную, сказав:

— Я готовлю стол.

Глава 20

Николай Борисович молча направился в свою каморку — у него за анестезиологическим постом был угол, куда складывались препараты, ларингоскопы, маски. Там же он хранил термос с чаем. Через минуту анестезиолог вышел уже в стерильном халате и шапочке.

Мы с Александрой Ивановной, решившей не оставаться в стороне и в случае чего взять ответственность на себя, мылись у раковины. Она стояла рядом и долго терла руки щеткой, о чем-то напряженно думая.

— Александра Ивановна, — мягко сказал я, через эмпатический модуль поняв, что она много лет не стояла за операционным столом, из-за чего сейчас очень нервничает. — Все будет хорошо. Думайте о парне, которому мы вместе спасем жизнь. И ни о чем больше.

— Хорошо, — ответила она, положила щетку и, подняв руки, прошла к столу первой.

Перчатки она натянула сама, без помощи.

Фролова в это время, расстелив стерильное покрытие на столике, педантично разложила инструменты.

Николай Борисович встал у изголовья, подключил мониторинг, проверил венозный катетер, который еще в приемном поставила Фролова, добавил второй и налил физраствор в обе капельницы, чтобы хоть как-то восполнять объем циркулирующей крови. Потом открутил крышку ампулы и набрал шприц.

— Сережа, давай быстро, — сказал он, не глядя на меня. — У меня он не очень держится.

И ввел кетамин, следом — миорелаксант.

Парень даже не дернулся: сил у него уже не было, а мышцы через несколько секунд отпустило окончательно. Николай Борисович ловко интубировал с одной попытки — вставил трубку в трахею, чтобы аппарат дышал за пациента, — и подключил его к ИВЛ. Профессионал, что тут говорить.

На мониторе систолическое упало с семидесяти до шестидесяти. Николай Борисович молча поднял флакон выше, чтобы раствор пошел быстрее, и добавил в вену вазопрессор — препарат, который сжимает сосуды и хоть ненадолго поднимает давление. Второй рукой он уже тянулся к адреналину. Кровотечение он не замедлит, но даст мне несколько минут, пока я буду искать, откуда подтекает.

— Поехали, — скомандовал я и сделал длинный разрез брюшной стенки, от нижнего края грудины до места ниже пупка.

В состоянии этого парня скупиться на длину разреза было нельзя, потому что через маленькое окно ничего не успеешь, да и обзор сейчас важнее будущего внешнего вида. Главное, чтобы этот шрам вообще появился, потому что, если нет…

Кожа разошлась легко, под ней показалась белая линия живота, сухожильная середина без сосудов. Я прошел ее одним движением, и как только брюшина — внутренняя оболочка живота — отпустила, оттуда толчком вышла темная кровь, забрызгав моей халат, пол и ножку стола.

— Литр, — сказал