Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

тепла, не для красоты. Может, Тимурова мать, до болезни. Может, сам. Антон провёл пальцем по синей заплатке и накрылся. Тот же неровный стежок, что мать оставила на свитере перед отъездом — на кухне, без машинки. Два одеяла, армейское снизу, штопаное сверху. Можно жить.

Тимур, помолчав:

— Ленка спрашивала о тебе. Волнуется.

Пауза.

— Я ей сказал, что ты у меня в Казани. Она не знает, что я в Москве.

Ленка. Ленка из того мира, который закончился на сисопке. Ленка, которая сказала «работа у всех» и не спросила больше. Ленка, которая махала рукой. Из последнего тёплого места.

— Сисопка уже не та, — сказал Тимур. Перевёл тему без навязчивости. — После октября. Серёга не приходит, говорят, проблемы на работе. Тошка слышал, уволили из банка. Не знаю деталей.

Не новость. И всё равно живот сжался. Не метафора, физически, как спазм. Серёга. Уволили. Тимур говорил это ровно, как про обычное дело: кто-то уволился, кто-то заболел. Он не знал. Не мог знать: Серёгины «проблемы на работе» выросли из следа в логах. Антон прошёл через банковский дозвон, который Серёга сам показал ему в баре. Не знал, что банку этого уже хватило: чужой доступ, служебный файл, его рабочий доступ. А дальше уже было неважно, что именно Серёга помнил про тот вечер: для банка объяснения всё равно не существовало. «Мой друг, у которого в голове живёт программа из будущего, напоил меня водкой и скачал данные через мой рабочий доступ, пока я рассказывал ему про отца».

Серёга был невиновен. Серёга заплатил. Антон знал обе вещи и нёс их одновременно, и они не складывались в одно, и вычесть одну из другой тоже не получалось. Не та математика. Опять.

Серёга: побочный ущерб

Два слова. Агент. Нейтральный, телеграфный, клинический. Эта программа классифицировала друга как строку в таблице: расход, списано. Побочный ущерб.

Антон мысленно: заткнись. Вслух ничего. Потому что вслух значит: Тимур услышит, а Тимур слышит только его, а второй голос в голове — тема, которую он не обсуждал. Ни с кем. Никогда.

Тимур, не глядя на Антона:

— Валера тоже реже. Ленка одна ходит. Она упёртая. — Полуулыбка. — Тянет. Уже без Серёги.

Тянет. Ленкино слово. Тимур его повторил, как повторяют чужие слова, не замечая, что повторяют. Антон услышал, и Ленка на секунду стояла перед ним, как стояла на сисопке: свитер крупной вязки, руки скрещены, волосы за ухо, и взгляд прямой, спокойный, без жалости. «Работа у всех». Стояла секунду. Потом ушла.

Одна ходит. Потому что видела. Или потому что не видела. Антон уже не узнает.

Тимур не заметил. Или заметил и промолчал. Он умел молчать. Это было его, может быть, главное умение.

Тишина. Батарея гудела, ровно, мерно. За окном ветер, декабрьский, колючий. Антон повернул голову к окну: в нескольких окнах общаги горели огни, жёлтые квадраты на фоне тёмного кирпича. В одном мигала ёлочная гирлянда, красно-зелёная, дешёвая. Декабрь. Скоро Новый год. Через двадцать семь дней новый год, новый век, новое тысячелетие. Газеты писали про проблему 2000 года: компьютеры сойдут с ума, банкоматы выплюнут деньги, самолёты упадут. Антон знал, что эта паника ерунда, что нужные исправления давно поставили, что банки обновили системы. Он сам обновлял два сервера в Михалычевой типографии в августе. Тысяча лет назад. В другой жизни.

Мир готовился праздновать. Антон был в этом мире, но не был его частью. Есть, но не отображается. Где-то хлопнуло окно. Или дверь. Шаги в коридоре, далёкие, удаляющиеся. Антон прислушался. Шаги ушли. Тишина вернулась.

Шесть шагов от двери до матраса. Антон посчитал, когда входил. Шесть. Не семнадцать. Не типография. Не подвал.

Закрыл глаза. Матрас жёсткий, пол под ним бетонный, но одеяло сверху грело, и батарея гудела, и где-то за стеной капал кран — ритмично, ровно, как метроном. Капля. Тишина. Капля. Как в чертановской кухне, где кран тоже капал, и Антон сидел на полу, и считал трещины. Давно. Вечность назад. Тот Антон — который сидел на кафеле и не мог встать — и этот, который лежал на чужом матрасе и скоро должен бежать, — были одним человеком? Или два разных? Антон не знал. Тело было тем же — худее на пять кило, но тем же. Голова — не та же. Что-то сдвинулось после «Это не твой промпт. Это мой». После Михалыча. После вокзала, снега и Катиного лица в окне.

Агент молчал. Синий прямоугольник тусклый, почти невидимый, как индикатор ожидания на мониторе. Экономия. Каждое слово стоило энергии, и энергии в теле Антона было мало. Транс — пять минут максимум, если вообще получится. Нейроинтерфейс работал на минимуме: сигнал есть, но едва. Агент берёг ресурс. Или берёг Антона. Разницу определить было невозможно.

Голова пустела. Мысли уходили, одна за другой, медленно, неохотно.

Мать. Кухня в Барнауле. Плита. Борщ. Пар на окне, густой. Антону одиннадцать, ноги болтаются под столом, не достают до пола. Тапочки сползли, один упал. Стол, клеёнка в цветочек, скользкая, горячая тарелка ездит по ней. Мать у плиты, спиной. Тётя Галя ставит тарелки. Гудит — без слов, без мелодии, просто звук, вибрация. Борщ. Запах: свекла, томат, чеснок, сметана. Ринат в дверях, большой, в майке, руки перепачканы маслом от мотоцикла: «Антошка, будешь добавку?» Руки в муке, лицо в пару, лиц не видно. Только руки. И свет из окна. И запах. Тот самый. Тёплый. Томатный.

Открыл глаза. Потолок. Трещина. Лампочка. Общага. Декабрь. Москва. Борща нет. Запаха нет. Есть — хозяйственное мыло и вермишель и холод из форточки.

— Тимур.

— М?

— Спасибо.

Тимур тихо:

— Якшы, брат. Спи.

Потом сполз со стула на пол у стены, завернулся в ветровку.

Антон закрыл глаза. Тепло стояло вокруг — батарея справа, стена слева, одеяла сверху. Матрас тонкий, пол жёсткий, позвоночник чувствовал бетон через два слоя пены. Ничего. Бывало хуже. Было — скамейка на Казанском, деревянная, с подлокотниками, в которые впивалось плечо. Было: пол интернет-кафе, под столом, пока охранник не увидел. Было: тротуар на Автозаводской, в подъезде, два часа до рассвета. По сравнению с этим матрас был кроватью. По сравнению с этим армейское одеяло было пуховым.

Спи. Тимур сказал «спи», и Антон послушался — впервые за несколько дней послушался чьего-то голоса не от страха, а от доверия. Странное чувство. Забытое. Как забытый пароль — знаешь, что он есть, но не можешь вспомнить символы.

Заснул. Впервые за четыре дня — настоящий сон. Не полудрёма,