Фантастика 2026-90 - Василий Седой

И ненависть вспыхнула с новой силой: она все же сможет добраться до Архарова.

И вот же он, сидит перед ней — упорно таращится в окно, будто в жизни до этого не видел дождя. А она развлекает саму себя вопросом: будь прямо при ней оружие, воспользовалась бы или нет? Представляет себе, как это породистое лицо превращается в кровавое месиво, и не испытывает даже крошечной искры удовольствия. Нет, не убийство. Мечта Анны проста и приятна: отправить Архарова за решетку. Пусть на своей шкуре испытает, каково это. Он ведь ничем не лучше нее, просто у них разные убеждения.

— Анна Владимировна, — тишина разбивается о спокойный голос человека, который не подозревает, что в чужом воображении его мозги минуту назад оказались размазанными по стенке, — что вы собираетесь делать дальше?

— Вам-то какое дело? Мне обязательно отвечать? Так велит закон?

Все ее довольно шаткие планы — это адрес жены Игнатьича и письмо для нее же, если, конечно, старушка все еще жива. А если нет, то совершенно непонятно, в какой канаве придется ночевать. Вероятный ответ — в любой.

Архаров разводит руками, демонстрируя дружелюбие.

— Если вдруг вам совершенно нечем заняться, — ровно говорит он и прячет насмешку так глубоко, что она остается только в словах, но никак не отражается в интонации, — то позвольте предложить вам работу.

Анна отчаянно соображает: она сошла с ума? Ослышалась? Или у нее начался горячечный бред?

— Кажется, у вас есть кому принести чай, — отвечает она едко, но на самом деле растерянно. — А для других услуг, уж простите, я теперь не очень-то гожусь.

По крайней мере, пока на ее костях не нарастет хоть немного мяса, а волосы не перестанут выпадать из-за вечного холода и однообразной пищи. Не то чтобы Анна не рассматривала для себя карьеру падшей женщины, но отражение в зеркале подсказывало: спрос выйдет невелик. Она, конечно, изрядно отстала от моды, но изможденные скелеты, надо думать, все еще не в чести у развратников.

— Помилуйте, Анна Владимировна, — Архаров даже не притворяется смущенным, на его службе стыдливость быстро испаряется, — на свою кухню и в свою постель я поднадзорных не пускаю.

Ей хватает самообладания не дернуться от такого определения. А вроде привыкла, давно привыкла, еще во время допросов поняла, что она не барышня больше, а арестантка, с которой можно не церемониться. И все же одно дело — чужие, совсем другое — Архаров. Он ведь должен помнить, какой она была прежде, он ведь понимает, что от него — всё больнее.

— Так что тогда? — она так хорошо притворяется безразличной, что и сама себе верит.

— Я предлагаю вам должность младшего механика в своем отделе.

— В каком отделе? — не сразу понимает Анна, а потом ее будто ледяной водой окатывает. — В полицейском отделе?

— Я получил для вас специальное разрешение, — объясняет он, — как для особо ценного специалиста…

Смех вырывается из обожженного горла вместе с хрипом. Анна встает, ничего не отвечая, и идет к выходу. Тело кажется непривычно тяжелым, она задевает плечом какой-то шкаф, и дверь по-прежнему слишком далеко, и чтобы доползти до своей канавы, надо так много сил.

Она уже почти достигает порога, когда вдогонку прилетает:

— А я думал, вам небезразлична судьба Раевского.

Как хлыстом ошпаривает спину. Анна дышит, и дышит, и не может надышаться. Слепо разворачивается и возвращается к своему стулу.

Ей все еще смешно: опостылевшая механика, которую она ненавидит едва ли не сильнее, чем Архарова, снова настигает ее. И дурно, и удушливо, и страшно. Столько чувств разом, и все мучительные.

— Что с Иваном? — бессильно спрашивает Анна и слышит, как наяву, щелчок захлопнувшегося капкана.

Глава 02

С Раевским они встретились в салоне князя Левина, пожилого эстета и увлеченного коллекционера. Анне едва-едва исполнилось двадцать лет, она задыхалась от наставлений отца, бесконечной учебы и предопределенного будущего. В тот вечер ей особенно хотелось стать кем-то другим, не единственной преемницей заводчика Аристова, официального поставщика императорского двора.

К Левину ее притащила беззаботная и веселая Софья Ланская, которая знала весь Петербург и была вхожа во все гостиные. Она обещала знакомство с интересным инженером-диссидентом, чем пробудила в Анне искреннее любопытство. До тех пор она была знакома только со скучными, одержимыми эффективностью шестеренчатых приводов компаньонами отца и многочисленными учителями, виртуозами механики.

Каково же было ее разочарование, когда диссидент оказался щупленьким мальчишкой, заявившим, что механизмы нужны для развлечения, а не пользы. В качестве доказательства он предъявил на удивление сложный и бессмысленный «Стиходей» — небольшой настольный автоматон в виде античного поэта с лирой. Латунный писец выводил на бумаге нелепые фразы, порожденные банальной комбинаторикой: «О, задумчивый хрусталь печальных роз…» или «В лазурном скрипе замерли мотыльки…».

Анну так рассердило это дурацкое изобретение, что она немедленно разнесла его в пух и прах, нисколько не стесняясь в выражениях. Все вокруг онемели от изумления, когда в потрясенной тишине раздались аплодисменты.

— Браво, — произнес смеющийся незнакомец, и как-то сразу стало понятно, что он смеется не над Анной, а вместе с ней над «Стиходеем». Он выступил из глубины комнаты, остановившись на границе света и тени и немедленно приковав к себе всеобщие взгляды. — Единственный живой человек среди автоматонов.

Тогда лакированные корпуса со стеклянными взглядами появлялись повсюду. В кондитерских механические торговцы на пружинах раз за разом бросали леденцы в бумажные кулечки. На перронах медные фигуры в ливреях с застывшими улыбками бесстрастно компостировали билеты. Даже в церковных лавках деревянные монахи с тикающими сердцами отстукивали костяными пальцами цену на свечи.

Пока еще все эти механизмы не заменяли людей в сложном труде, но вытравляли из жизни самое простое: улыбки, короткие приветствия, перебранки и шутки. И каждый раз Анне хотелось взять в руки молоток и разнести их в пыль.

Ванечка Раевский дал ей такой молоток.

***

Анна и сейчас легко может нарисовать его портрет в своем воображении: лукавый прищур теплых ореховых глаз, открытая улыбка и каштановый завиток, падающий на высокий лоб…

Она смотрит на Архарова, и каким же блеклым он ей кажется! То ли дело Раевский, который говорил такие блистательные речи. О том, что мир принадлежит только людям и никакие механизмы не могут отбирать у них работу. О душе и свободе, о праве на ошибки и творчество. Он выступал голосом всех, кто не мог за себя постоять, и Анна неизменно слушала его с замиранием сердца.

На суде Раевский тоже проявил чудеса красноречия. Он заверял, что боролся не с