Спрут - Дмитрий Ромов

бывают. Случаются случаи. И он понимает, что пока он мне нужен, я такому случаю произойти не дам. И поэтому будет пытаться держать меня на натянутом поводке. Сечёшь, агент? Вот так-то! Это ты мне всю жизнь должен будешь за то, что я тебе такой урок преподаю. Пацану несмышлёному. Жизни тебя учу. А ты медали с меня требуешь.

— Чую, скоро будет на нашей улице большой праздник, — усмехнулся я.

— Смотри, поаккуратней там, — кивнул мне Садык. — Чтоб ни-ни… ясно⁈

— По-моему, вам на меня жаловаться грех, Владимир Кажимович, — хмыкнул я.

— Сильно только не заносись. Таких, как ты, тысячи. Только свистну — сразу прибегут.

— Да-да, — кивнул я. — И всех их Ширяй и его внучка сразу с распростёртыми объятиями примут. Вы так, наверное, думаете?

— Не заносись, — повторил Садык уже степенно, переносясь мыслями в дальние дали. — Ладно, меня пару-тройку дней не будет, а ты тут держи ухо востро.

— А где вы? Куда вы? На море?

— В Москву еду! На море тебе… Вопросы государственной важности решать. В общем, всё, давай, шуруй. Если понадобишься — позвоню…

* * *

Вот такая интересная складывалась комбинашечка.

Пока возвращался в РФПК, я крутил и крутил в голове все эти фактики, все эти интересные совпадения. Фокус-покус. Девяносто пятый. Две тысячи девятый. И вот сейчас.

Я шёл пешком. Ходу было около двадцати минут. Пару раз поскользнулся на чёрной наледи, дёрнулся, поморщился от боли в груди. К врачу так сходить и не успел. Но судя по тому, что болело уже не слишком сильно, ни хрена это был не перелом. У страха, как говорится, глаза велики.

Синяк уже давно расплылся. Обогатился новыми цветами. И превратился в полотно абстрактной живописи. Если б Настя не завязала с художеством — вырезал бы ей кусок кожи и подарил. Вот это был бы экспонат.

Уже чувствовалось, зима не вечна. Солнышко днём начинало пригревать. Не так, как в марте, но уже иногда днём снег плавился, замерзая ночью, и напоминал мой последний март девяносто пятого. Машины били по чистому асфальту улиц железными шипами, как конница, железная рать. А ветер поднимал пыль погода стояла сухая, а по ночам ещё и морозная.

На входе меня уже не шмонали. Официально ещё объявлено не было, что я новый смотрящий за «РФПК» вместо Давида. Но уже официально ко мне прикрепили водителя Витю и обсуждали численность сопровождающей охраны. Но пока я передвигался самостоятельно.

Поднялся на свой этаж. Подошёл к Давидовскому кабинету. Стукнул пару раз в дверь и тут же толкнул её.

Я шагнул в кабинет. Две головы, будто это были две совы или два филина, резко повернулись на звук открывающейся двери.

В Давидовском кресле сидел Ширяй. Напротив него на диване расположился Ширяй номер два. Нет, не брат-близнец, но типаж был похожим. У него, правда, морда была не бронзовая, а красная. Геморроидальная, как любили писать классики девятнадцатого века.

Лицо всё было исчерчено фиолетовыми прожилками, а нос напоминал рыхлую картофелину. Бесцветные голубые глаза прошили меня насквозь, как два гиперболоида. Взгляд был однозначно ментовский, и мужик этот был явно из системы. Хотя, может быть, конечно, и бандос на пенсии. Я нахмурился. Лицо показалось мне знакомым… Да, точно, я его видел, но вот где…

— Не помешал? — спросил я, оглядывая посетителя.

— Не помешал, — недовольно буркнул Ширяй. — Мы уже закончили.

И дядька этот отвернулся, взглянул на Глеба Витальевича. А я всё смотрел и смотрел на него.

Твою мать! Это же… Капитан Сивоконь! Едрит-Мадрид! На майорской должности был при мне. ИТК номер девять, «Красная Заря». Да, это точно был кум из «девятки».

Вот такие неожиданные встречи в один день.

Кум, не глядя на меня, поднялся и улыбнулся Ширяю.

— Посмотрим, Глеб Витальевич, — сказал он, — чем можно помочь. Посмотрим. Обещать не могу, но думаю, шансы есть. И, на мой взгляд, шансы неплохие. Но только по балабашкам разговор будет отдельный. И разговор жёсткий. Там, думаю, запросят — мама, не горюй.

— Обсудим, обсудим… — кивнул Ширяй. — Я всегда по счетам плачу.

— Это да, это да… — кивнул Сивоконь и, не глядя на меня, прошмыгнул мимо и выскочил из кабинета.

— Кое-какие хозвопросы возникли, — махнул рукой Ширяй.

Я не отреагировал, показывая, что мне по барабану, и что эта встреча ничуть меня не заинтересовала. Напротив, я был заинтересован скорее рассказать о результатах разговора с Садыком.

— Ничего он ему не сказал, — кивнул я. — Он вас за нос водит. Садык оценивает эту информацию как предостерегающую со стороны Давида. Чтобы, типа, вы не пробовали его вальнуть. Но сам Садык прибывает в приподнятом настроении. Потому что считает, что вы заглотили наживку и теперь будете сотрудничать гораздо более охотно.

— Сука, — прошипел Ширяй. — Ну ладно. Надо ковать, пока горячо, не отходя от кассы. Позвони ему, скажи, что я хочу ещё раз встретиться.

— Он летит в Москву.

— Что⁈ — помотал головой Ширяй. — Не просто так он едет в Москву!

— Сказал, что какое-то там региональное совещание.

— Региональное и в Москве⁈ Врёт, сука, врёт. Я жопой чую — врёт. Очко меня никогда не подводило. Это лучший индикатор. Он что-то вытянул из Давида и везёт в Москву. Хочет получить санкцию. Тварь. Урод. Надо Давида валить. К херам надо валить.

— Глеб Витальевич, при всём уважении, нельзя сейчас валить.

— Заткни пасть! Ты нихера не понимаешь!

— С этим, конечно, я спорить не буду, — усмехнулся я. — Но вы просто меня послушайте. Мы только что провели мощную подготовку, расставили все фигуры по местам, договорились со всеми. И теперь у нас начинается золотой век. Единственная проблема заключается в том, что весь новый баланс системы держится на фигуре Давида. Если вы сейчас вышибите его с доски, то весь наш гамбит или, если хотите, карточный домик разлетится в один миг. И это будет война, которая может похоронить нас всех.

— Мне похеру, Серёжа, — твёрдо сказал Ширяй. — Шахматная доска, карточный домик — всё это существует только в твоей подростковой головёнке. Это спрут. И у него щупальца. Миллион бесконечных щупалец. Сенатор. Садык. Чингиз. Давид. Это всё щупальца. Они обвивают, сжимают, ломают для того, чтобы голова, которую не знает и не видел никто, сожрала добычу и насытилась. И этот спрут сейчас обвивает меня, стискивает и сжимает. И тебя вместе со мной. Но мы можем ослабить эту хватку. Дёрнем за одно щупальце, самое тонкое, больное и никому не нужное. Пыньк — и вырвем Давида. Спрут вздрогнет, разожмёт свои щупальца, и мы с тобой сможем выскользнуть наружу. А договориться с