Год без лета - Дмитрий Чайка

— Что ты предлагаешь? — вызверился на нее Кулли. — Я еще недавно ходил и земли под собой не чуял, а теперь какая торговля в Вавилоне? Нет ее вообще. Кое-как через Каркемиш товар в Сузы везем, спасибо брату твоему. А это и дальше, и дороже.

— Предлагаю в спальню подняться и заняться делом, — сказала Цилли.

— Да неужели! — приятно удивился купец. — Ушам своим не верю! Что это, жена, на тебя такое нашло? Как молодая прямо.

— Ты похотлив, как бог Думузи! — недовольно скривилась Цилли. — Только об одном и думаешь. Иди в баню и там с девками покувыркайся, если приперло. А у меня никакого желания нет задницу морозить. Только хлебом не вздумай платить, попробуй всучить пару оболов. Вдруг на этот раз дура попадется. Я тебе про настоящее дело говорю. Надо денежки посчитать. У меня для тебя, муженек, плохие новости имеются.

Они отдали детей служанкам и поднялись в спальню, набросив на петли запорный брус. Окошко здесь было крохотное, забранное частой решеткой, а дверь сделана из дуба в четыре пальца толщиной, полежавшего пару лет в воде.

— Давай, двигай кровать, — шепнула Цилли, и ее муж с кряхтением отодвинул супружеское ложе в сторону, освободив резную панель. Простой египетский замок, где ключом служила деревянная пластина с вырезами, давно уже использовали только разбогатевшие деревенские старосты. Запоры теперь делали железные, с хитрыми зубцами на бородках ключей.

— Отвернись, — сказал Кулли, и Цилли послушно отвернулась. У него ключ от верхнего замка, а у нее от нижнего. И ни один из них ключа супруга не должен был видеть, чтобы не запомнить всех его вырезов. Они придумали это вместе, и их это полностью устраивало. Кулли вот ее ключа не видел, Цилли-Амат знала это точно. А вот дубликат его собственного ключа давно уже лежал в одной из ее шкатулок. Так-то оно вернее будет.

— Теперь ты отвернись, — сказала Цилли, доставая свой ключ. Она подцепила крючком зубья на засове и, покрутив туда-сюда, отворила святая святых.

— Вроде на месте все, — повернулся к ней Кулли, пересчитав на полках одинаковые ларцы, в которых лежала строго оговоренная сумма. — И все печати на месте. И моя, и твоя.

— Расходный ларец тащи сюда, — вздохнула Цилли, словно удивляясь его непонятливости.

Они начали считать халки, оболы, драхмы, дидрахмы, тетрадрахмы и статеры, расфасованные для удобства в отдельные кошели по номиналам. Каждый взял свой кошель, пересчитал, сложил монеты назад и сверился с бумажкой, где была написана сумма. Потом они поменялись кошелями, пересчитали друг за другом и сверились еще раз. Священный ритуал, приносивший им истинное наслаждение, закончился, и ларец вновь занял свое законное место.

— Ты чего мне сказать-то хотела? — спросил Кулли, задвинув кровать.

— Капитал! — Цилли снова посмотрела на него с легкой грустью. — Вспомни, что государь говорил! Капитал — это самовозрастающая стоимость. Я, когда эти слова услышала, три дня потом не спала. Великая мудрость в этих словах сокрыта, муженек. Потому что в этом ларце у нас деньги, а в тех, которые опечатаны — наш капитал. И это совсем не одно и то же. Понимаешь?

— Нет, — замотал головой Кулли. — И там деньги, и там.

— Ты дурак! — взвизгнула Цилли. — И вроде умный, и купец дельный. И люблю я тебя! Да только слепой ты! С тобой же сам государь великой мудростью поделился, а ты мимо ушей пропускаешь ее. У нас опечатанные ларцы прибавляться должны, а они убывают. И не в товар они превращаются, который продать можно, а в дым, который из печной трубы идет! Проживаем мы денежки, а должны наживать. Тает наш капитал! На глазах тает! Мы не из капитала своего должны дрова покупать, а из прибыли. А она есть, прибыль эта? Мы же нищими скоро станем, если будем и дальше так дела вести.

— Я все это и без твоих воплей понимаю, — хмуро посмотрел на нее Кулли. — Что ты предлагаешь? Вавилон разорен. Если царю Шутруку ту дань выплатят, то городу и вовсе конец. Купцов догола разденут, а серебро только у храмов и останется. Они даже кувшина с пивом не дадут. Я этих живоглотов знаю.

— Эламиты уже нашу страну разорили, — зло ответила Цилли. — Отцовского дома больше нет. Сожгли его. Римат-Эа, жена твоя бывшая, написала, что Сиппар обобрали до нитки. Оттуда даже стелу с законами Хаммурапи увезли. Статуи богов из храмов увозят в Сузы. Умирает наша земля, а мы сидим и ждем, когда на небе снова солнце воссияет. Оно непременно воссияет, муженек, раз сам государь так сказал, да только нам с тобой это уже не поможет. Не вернем мы старой торговли, потому что не с кем в Вавилоне торговать будет. Мы на золотой жиле сидели и оттерли оттуда кого смогли. А если мы теперь в чужие дела полезем, нас с дерьмом съедят, и в своем праве будут. Да и государь не позволит тебе других тамкаров подвинуть. У них тоже дела скверные сейчас.

— Да ты к чему ведешь? — взорвался Кулли. — Я все это и без тебя знаю! Чего ты хочешь? Войну царю Шутруку объявить? Ха-ха-ха… ха…

Последнее ха вышло из него уже в виде какого-то позорного скрипа, потому что по глазам жены он понял, что только что угадал. Кулли вытер ледяной пот, крупными каплями проступивший на лбу. Он только и смог сказать.

— Государь не станет воевать с Эламом!

— А я и не говорила, что он должен воевать, — удовлетворенная его понятливостью Цилли-Амат выразительно посмотрела в сторону кладовой.

— Нет! — обреченно опустил плечи Кулли.

— Да, — твердо сказала Цилли. — Да! У нас все равно выбора нет. Или забрать все, или всего лишиться. Это всего лишь вопрос времени, Кулли. Мы-то с тобой кое-как протянем до старости, а вот наши дети переедут куда-нибудь в Гнилые дворы, а то и еще дальше. Я уже все продумала, слушай и запоминай. Завтра к государю пойдешь…

* * *

Креуса так и не смогла понять моей привязанности к дочерям. Для нее, как и почти для всех здесь, девочка — это производственный брак, обуза для своей семьи. Дочь не возьмет