Дело №1979 - Павел Смолин

Странно думать о своей смерти в прошедшем времени.

Я остановился у витрины хозяйственного магазина — там в окне стояли кастрюли, тазы, всякая утварь. Посмотрел на своё отражение в стекле. Молодое незнакомое лицо смотрело обратно. Я уже привыкал к нему — за день привык, как привыкают к новой квартире: сначала всё не то, потом просто квартира.

Пошёл дальше.

В коммуналке в коридоре горел свет.

Я снял китель в своей комнате, повесил на спинку стула, переоделся в гражданское — брюки, рубашка. Из кухни шёл запах. Хороший запах — жареный лук и что-то ещё, мясное.

Я вышел в коридор, прошёл на кухню.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась, когда я вошёл.

— Пришёл, — сказала она.

— Пришёл.

— Руки мой, садись.

Я помыл руки у раковины, сел за стол. Она поставила передо мной тарелку — котлеты с картошкой, серьёзные, домашние, не столовские. Хлеб. Стакан с компотом.

— Это за что? — спросил я.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Что — за что?

— Ну, котлеты. Вчера гречка, сегодня котлеты.

— Живёшь же, — сказала она, как будто это всё объясняло.

Я помолчал. Потом начал есть. Котлеты были хорошими — с луком, плотные, правильно поджаренные. Я не ел домашней еды давно — в том смысле, что дома не готовил, питался столовой и всякой готовой едой из магазина. Здесь это было невозможно — здесь надо было либо готовить самому, либо вот так. Либо пирожковая на проспекте.

Нина Васильевна убиралась за плитой, потом налила себе чаю, села напротив с чашкой и газетой.

Мы помолчали — хорошо, без напряжения.

— Тяжёлый день? — спросила она, не отрываясь от газеты.

— Средний.

— Значит, тяжёлый, — сказала она. — Когда средний — говорят «нормальный».

Я подумал. Наверное, она была права.

— Видел, как человека с ножевым увозили, — сказал я. — Ничего страшного, жить будет. Но неприятно.

— Первый раз?

— На этой работе — да.

Она кивнула, перевернула страницу газеты.

— Мой муж говорил: к этому не привыкаешь. Привыкаешь делать своё дело несмотря на это. Это разные вещи.

Я перестал жевать.

— Он давно умер? — спросил я.

— Семь лет назад, — сказала она ровно. — За столом, прямо на работе. Инфаркт. — Пауза. — Расследование вёл, большое, полгода. Не закончил.

— Жалеете?

Она подняла голову от газеты, посмотрела на меня.

— О чём?

— Что он занимался этим. Такой работой.

Она подумала — серьёзно, без спешки.

— Нет, — сказала она. — Он любил её. Это было видно. Такие люди — если не делают то, что должны, — они и так умирают. Просто по-другому.

Я смотрел на неё. Она снова смотрела в газету.

— Поешь до конца, — сказала она. — Картошка остынет.

Я доел. Помыл тарелку, поставил на место. Налил себе чаю из чайника, сел обратно.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— У вас кран в ванной нормально работает?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Вроде да. А что?

— Ничего. Просто если что — скажите.

Она смотрела на меня секунду, потом вернулась к газете.

— Скажу.

Мы ещё немного посидели молча. За окном кухни была темнота и редкие фонари. По улице прошёл трамвай — далеко, почти неслышно.

Я думал о барахолке. О ЖЭКе, в который мы пойдём завтра. О Котове, которого отпустили со штрафом. О Горелове, который сказал «ты хорошо смотришь» — просто, без лишнего.

Потом я думал о Маше. Ей было восемь лет. В пятницу вечером, когда я ехал домой, она, наверное, уже спала — она рано ложилась. Может, не спала. Может, смотрела мультики. Я не знал, это меня беспокоило тупо и постоянно, как больной зуб, к которому не хочешь прикасаться языком, но он всё равно там.

— Спокойной ночи, — сказал я, вставая.

— Спокойной ночи, Алёша.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Где-то за стеной тихо капал кран — не у меня, у кого-то из соседей. Я лежал и слышал его, и думал, что завтра надо спросить у Нины Васильевны, у кого именно. Может, помогу.

Потом достал из-под матраса тетрадь, раскрыл на той странице, где вчера написал «дела текущие» и оставил пустое место. При свете лампы написал:

Барахолка. ЖЭК, трое пострадавших, один район. Зоя — нервничала. Проверить журналы.

Подумал. Добавил:

Котов А. Штраф. Жена не даст показания. Через год — или не через год — будет следующий раз. Ничего не могу.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Потушил лампу.

В темноте было тихо. Только тот далёкий кран — кап, кап, кап — как метроном, который кто-то забыл выключить.

Я закрыл глаза.

Глава 3

Горелов пришёл в восемь, как вчера.

Я уже сидел за столом — снова раньше, снова с чаем в подстаканнике. Он посмотрел на меня, не удивившись, повесил пальто, достал папиросу. Утренний ритуал, теперь мне знакомый.

— ЖЭК в девять открывается, — сказал он, не здороваясь. — Пойдём пешком, тут близко.

— Хорошо.

— Ты вчера думал про это?

— Да.

— И?

Я достал из ящика стола лист бумаги, на котором вечером записал кое-что. Три кражи, три адреса, три обращения в ЖЭК в течение месяца до каждой кражи. Дата обращения, дата кражи, промежуток. Семь дней, одиннадцать дней, девять дней. Достаточно, чтобы выбрать момент, но не так много, чтобы данные устарели.

Горелов взял лист, прочитал. Молча вернул.

— Ты и ночью работал?

— Вечером. Не спалось.

Он помолчал, закуривая.

— Значит, кто-то в ЖЭКе смотрит на карточки жильцов и понимает, у кого есть что взять.

— Да. Перед переездом или обменом люди перечисляют имущество. При ремонте трубы мастер ходит по квартире, видит обстановку. Данные оседают в ЖЭКе.

— Это мог быть мастер.

— Мог. Но тогда три кражи из разных домов — это три разных мастера или один, который работает по всему кварталу. Проще предположить одного человека за бумагами.

Горелов затянулся, выпустил дым к потолку.

— Хорошо рассуждаешь, — сказал он. Не похвала — наблюдение. — Откуда?

— Читал много, — сказал я.

Это была правда, если считать двенадцать лет оперативной работы разновидностью чтения.

ЖЭК номер семнадцать находился в кирпичном одноэтажном здании на