Дело №1979 - Павел Смолин

— Из-за меня? — вскинулась женщина. — Из-за меня⁈ Я тут при чём вообще!

— Тихо, — сказал Горелов без повышения голоса. Она замолчала — не сразу, но замолчала.

Я подошёл к пострадавшему, присел рядом.

— Покажите.

Он отнял тряпку. Рана была на плече — неглубокая, скорее всего, вскользь задело. Крови много, но не опасно.

— Скорую вызвали? — спросил я.

— Едет, — сказал Семёнов.

— Хорошо. — Я встал, посмотрел на молодого. — Как тебя зовут?

— Котов. Андрей.

— Котов Андрей. Нож где?

Он мотнул головой в сторону урны. Я подошёл, заглянул — нож лежал сверху, обычный складной, с деревянными накладками. Не трогать, это для протокола.

— Пьяный? — спросил я.

— Выпил немного.

— Немного — это сколько?

Он подумал.

— Пол-литра, может.

— Может, или пол-литра?

— Пол-литра.

— Хорошо, — сказал я. — Сиди, никуда не уходи.

Горелов уже разговаривал с Семёновым — тихо, в стороне. Я подошёл к женщине. Она стояла, сжав руки на груди, смотрела то на одного, то на другого — растерянная, красная от слёз.

— Что случилось? — спросил я. — Своими словами, по порядку.

— Да они идиоты оба, — сказала она. — Колька — это вот который сидит — он мой муж. А Андрей — ну, знакомый. Просто знакомый! Мы танцевали, Колька увидел, ну и… — Она махнула рукой. — Они всегда так.

— Всегда?

— Ну, Колька ревнивый. Это уже третий раз за год.

— Третий раз с ножом?

— Нет, нет, ножа раньше не было. Просто дрались.

Я кивнул. Посмотрел на Кольку — тот смотрел на жену с таким выражением, в котором обида и виноватость боролись за первое место. Обычная история. Банальная. Два взрослых человека, которые не умеют решать проблемы словами.

Приехала скорая, забрала Кольку. Котова Горелов отвёл к машине — составлять протокол. Я подошёл к Семёнову.

— Котова возьмут? — спросил я.

— За что? — сказал Семёнов. — Потерпевший заявление писать не будет, это понятно. Жена не даст. Запротоколируем хулиганство, штраф выпишем.

— Штраф, — повторил я.

— А что ты хочешь? Судить его за что?

— За то, что пырнул человека ножом.

Семёнов посмотрел на меня как на немного странного.

— Слушай, ты первый день, что ли?

— Второй, — сказал я.

— Вот именно. — Он достал папиросу. — Там семья. Жена не даст показания против мужа, потерпевший заявление заберёт, потому что ему с этой семьёй ещё в одном доме жить. Что ты с этим сделаешь?

Я мог бы многое сказать. Не сказал ничего — потому что он был прав по факту, даже если не прав по существу. Повернулся и пошёл к Горелову.

— Отпустим Котова? — спросил я.

— Штраф и подписка, — сказал Горелов. — Потерпевший заявление не напишет.

— Ты уверен?

— Четыре года работаю с этим участком. Уверен.

Я замолчал. Смотрел на Котова — тот сидел на заднем сиденье «уазика», хмурый, протрезвевший. Нормальный с виду мужик. Но он воткнул нож в человека из-за того, что тот танцевал с чужой женой.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— А если в следующий раз он не плечо заденет?

Горелов посмотрел на меня долго. Потом сказал — без раздражения, но твёрдо:

— Тогда будет другое дело. А пока — вот это.

Он кивнул на блокнот с протоколом. Я не ответил.

Мы оформили Котова, отпустили, поехали обратно. Я сидел на пассажирском сиденье и смотрел на дорогу. Думал о том, что это называлось — и дома тоже иногда называлось — «не наше дело». Семейное. Бытовое. Само рассосётся. А потом не рассасывалось — и тогда уже было наше дело, только уже поздно.

Горелов чувствовал моё молчание.

— Первый раз всегда так, — сказал он. — Потом привыкаешь.

— К чему?

— К тому, что нельзя всё. Только часть.

Я смотрел в окно.

— Я понимаю, — сказал я. — Но привыкать не собираюсь.

Горелов промолчал. Кажется, это его устроило.

В отдел вернулись около шести. Петрухин ушёл, Маша ещё печатала — методично, как паровая машина. Я сел за свой стол, достал из ящика папку с заявлениями по кражам, положил перед Гореловым.

— Вот, — сказал я.

Он взял, полистал. Молча. Я наблюдал за его лицом — опытный опер читает документы иначе, чем просто читает: сканирует, останавливается на деталях, возвращается.

— Три квартиры, — сказал он наконец. — Заречный район. Без следов взлома.

— И все трое пострадавших — люди с достатком. Я проверил адреса: улица Строителей, улица Победы, Садовая. Это всё один квартал. — Я помолчал. — И все трое в течение месяца до кражи обращались в ЖЭК. Один — по поводу обмена площади, второй — после ремонта трубы, третий — по поводу переезда.

Горелов поднял голову.

— Откуда ты знаешь про ЖЭК?

— Читал заявления внимательно. Там упоминается, по касательной.

— По касательной, — повторил он. — Ты всё читаешь вот так?

— Стараюсь.

Он снова посмотрел в бумаги. Помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Завтра сходим в ЖЭК. Посмотрим на их журналы.

— Хорошо, — сказал я.

— Только тихо, — добавил он. — Без шума. Если это ЖЭК — там кто-то из сотрудников. Спугнём — уйдут.

— Понимаю.

Горелов встал, надел пальто. Уже у двери остановился.

— Воронов.

— Да?

— Ты хорошо смотришь, — сказал он. Не с теплотой — просто констатировал. Так же, как утром констатировал, что я пришёл рано. — Это полезно.

Ушёл. Я сидел ещё минут десять, перечитывал бумаги, потом собрался и тоже пошёл.

На улице было уже темно — в сентябре темнеет рано. Я шёл по проспекту Ленина, поднял воротник, сунул руки в карманы кителя. Ботинки постукивали по асфальту — не мои ботинки, в смысле, не те, которые я выбрал бы сам, но других не было.

Думал о Котове. О Пименове. О трёх кражах в Заречном районе.

Думал о Зое — первый раз за день, и почувствовал что-то неприятное: не острое горе, а тупую, фоновую боль. Она там, в другом времени, в другой жизни. Маша там. Они, наверное, уже знают про аварию на МКАДе. Белый «Хавал», правый ряд, пятница вечером. Что там осталось от машины — я