Змий из 70 III - Сим Симович

Позже, когда двигатель «Победы» был собран и ответил на поворот ключа ровным, сытым урчанием, Альфонсо вышел из гаража в сгущающиеся сумерки.

Лес, подступающий к самой окраине, стоял темной, монолитной стеной. Снег, выпавший за день, укрыл землю пухлым, нетронутым ковром, поглощающим любые звуки. Врач зашагал по едва заметной тропинке, уходящей вглубь соснового бора. Снег сухо, ритмично скрипел под тяжелыми армейскими ботинками.

Рядом, стараясь не отставать, но и не приближаясь слишком близко, трусил Бранко Бровкович.

Огромный волкодав больше не вжимался в углы с позорным скулежом, почуяв приближение хирурга. Животный инстинкт, столкнувшись с неизбежным, перешел в стадию мрачного, безмолвного смирения. Пес осознал, что человек, пахнущий озоном и смертью, не собирается нападать. Он просто стал частью окружающего ландшафта, таким же холодным и безжалостным явлением природы, как зимняя вьюга или трескучий мороз. Бранко принял эти новые правила стаи. Он сопровождал своего искалеченного вожака, изредка останавливаясь, чтобы понюхать волчий след на снегу, но хвост его всегда оставался опущенным.

Алфонсо шел сквозь заснеженный лес, позволяя ледяному воздуху выстуживать легкие. Мороз щипал лицо, возвращая ощущение физической реальности тела.

Здесь, среди вековых сосен, не было ни хирургических столов, ни бессмертных кураторов, ни призраков прошлого. Только чистая, белая, идеальная статика зимы. Природа замерла, остановив процессы гниения и роста, погрузившись в тот самый абсолютный ноль, формулу которого врач так отчаянно пытался синтезировать в лаборатории на минус восьмом ярусе.

Хирург остановился на краю небольшого оврага, глядя, как медленно, кружась в стылом воздухе, падают крупные хлопья снега. Бранко сел неподалеку, тяжело вздыхая и выпуская из пасти облачка пара.

Змиенко прикрыл глаза. На несколько коротких минут он позволил себе просто быть человеком. Человеком, который устал. Человеком, у которого перемазаны мазутом руки, у которого болит сердце и который просто хочет стоять в заснеженном лесу, слушая тишину, пока время вокруг него неумолимо продолжает свой бессмысленный бег.

Январский лед на реке Великой был толстым, тяжелым, промерзшим на добрый метр. Стальной нож шнекового ледобура с глухим, надрывным скрежетом вгрызался в эту монолитную броню, выбрасывая на поверхность влажную, спрессованную ледяную крошку.

Альфонсо навалился на рукоять инструмента всем весом. Мышцы спины и плечевого пояса под тяжелым овчинным тулупом натянулись, как корабельные канаты. Физическое усилие разгоняло кровь, заставляя сердце биться чаще, выталкивая в легкие облака густого, белого пара. Мороз стоял лютый, забирающийся под самую кожу, сковывающий лицевые фасции и превращающий дыхание в колючий иней на воротнике.

Наконец, сталь пробила последнюю преграду. Инструмент резко провалился вниз, и из идеально круглой лунки с бульканьем выплеснулась темная, почти черная речная вода, принеся с собой острый, первобытный запах водорослей, ила и спящей подо льдом глубины.

— Хорош бурить, эскулап, всю рыбу распугаешь, — глухо раздалось из-под поднятого воротника соседнего тулупа.

Яков Сергеевич сидел на деревянном рыболовном ящике метрах в десяти, превратившись в неподвижный, заснеженный валун. Старик короткими, ритмичными движениями кисти подергивал короткую зимнюю удочку, гипнотизируя взглядом крошечный красный поплавок, едва заметный в темном зеве лунки.

Хирург вытащил бур, отряхнул его от налипшего льда и опустился на свой ящик. Длинными, затянутыми в грубые суконные рукавицы пальцами он насадил мотыля на вольфрамовую мормышку и отправил снасть в черную воду.

Вокруг, куда хватало глаз, расстилалась абсолютная, звенящая белизна замерзшей реки, окаймленная по берегам щетиной голого леса. Тишина была такой плотной, что казалась осязаемой. В этом вымороженном пространстве не существовало ни Двадцать восьмого отдела, ни гениальных нейрошунтов, ни генетической памяти. Только механика выживания: лед, вода, холод и тепло собственного тела, которое приходилось беречь.

Таежник крякнул, отложил удочку на скрипучий снег и потянулся за пазуху. Выудив на свет тяжелый армейский термос в брезентовом чехле, он со скрипом отвинтил крышку-стаканчик. В морозный воздух мгновенно ворвался густой аромат черного цейлонского чая, заваренного с сушеной малиной и щедро сдобренного спиртом — для правильной терморегуляции.

Старик налил обжигающую, цвета темного янтаря жидкость и протянул стаканчик племяннику.

Алфонсо стянул рукавицу. Кожа мгновенно ощутила укус мороза. Он взял металлическую чашку, чувствуя, как тепло через подушечки пальцев проникает в кровоток, и сделал медленный, большой глоток. Спирт и горячий чай прокатились по пищеводу, оседая в желудке тяжелым, расслабляющим комком. Врач прикрыл глаза, позволяя этому примитивному, но эффективному химическому процессу согреть онемевшие внутренности.

— Слыхал, что по радио передают? — нарушил тишину Яков Сергеевич, наливая чай себе во вторую крышку. Голос старика звучал хрипло, сливаясь с шорохом поземки. — Мир-то с ума сходит. По швам трещит.

— Я не слушаю радиоприемники, дядя Яша, — ровно отозвался Змиенко, глядя на едва заметные колебания лески. — Электромагнитные волны, несущие информационный шум, не способствуют концентрации.

— А зря не слушаешь. Полезно знать, как крыша едет у тех, кто на самом верху сидит, — старик с шумом втянул горячий чай. — В Чили вон, осенью еще, военные власть взяли. Пиночет этот. Стадионы в концлагеря превратили, людей пачками к стенке ставят. Пели песни под гитару — а теперь кровью харкают на бетон.

Алфонсо не дрогнул. Его лицо, обветренное и красное от мороза, оставалось спокойным. Патологическое спокойствие человека, который видел ад изнутри и которого больше не пугали репортажи из внешнего чистилища.

— Политический переворот — это стандартный процесс социальной энтропии, — сухо констатировал хирург. Бархатный баритон звучал отстраненно, словно он читал лекцию на кафедре анатомии. — Когда государственный организм поражен некрозом, в дело вступает хирургия. Военные диктатуры — это грубый, примитивный скальпель. Они ампутируют конечности без анестезии, не заботясь о том, выживет ли пациент. Кровь на стадионах Сантьяго ничем не отличается от крови на брусчатке Парижа век назад. Просто сменились декорации.

Старик покачал головой, пряча усы в воротник тулупа.

— Холодный ты стал, Ал. Как лед этот, — дядя Яша кивнул на лунку. — А на Востоке что творится? Война Судного дня. Танки в пустыне горят, как спичечные коробки. Арабы нефть перекрыли. По радио говорят — кризис. Биржи рушатся. Люди за бензином в очередях давятся, моторы глохнут без горючки. Европа мерзнет. Капиталисты в панике бегают, не знают, чем свои машины кормить.

Взгляд фиалковых глаз медленно оторвался от черной воды и переместился на старого таежника. В них не было высокомерия. Было лишь глубокое, почти медицинское понимание процессов распада.

Для миллионов людей по ту сторону железного занавеса нефтяной шок семьдесят третьего года казался апокалипсисом. Мир, привыкший к бесконечному