Блокировка - Луиджи Баллерини

Так было заведено издавна. Матиас не помнил своего дома без его присутствия. Вот уже пятнадцать лет они с родителями так и жили: один Надзиратель всегда находился внутри дома, а другой – снаружи, патрулируя сад или прячась в деревянной сторожке у ворот в случае непогоды.

Пока Матиас был маленьким, наружный Надзиратель ни на секунду не сводил с него взгляда, пока ребенок катался на велосипеде, копался лопаткой в песке или пинал мяч. Поначалу это Матиасу не мешало: поскольку он часто проводил время один, то фантазировал о Надзирателе как о своем приятеле по играм. Однажды даже попросил передать ему укатившийся мяч, но тот не ответил и продолжал неподвижно стоять, пристально глядя на мальчика. С тех пор Матиас ни о чем никого из них не спрашивал. С течением времени выносить Надзирателей становилось все сложнее, особенно того, кто был внутри дома и оставался единственным, с кем приходилось иметь дело с тех пор, как время игр в саду закончилось.

Было бы нормальным к этому привыкнуть, но все вышло наоборот: присутствие Надзирателя начало вызывать у Матиаса странный дискомфорт. Каждый раз, когда он встречал юношу у двери, словно бы камень наваливался тому на грудь и мешал дышать.

Кто знает, почему Надзиратель стоял именно у маминого кабинета? Возможно, она сама дала ему такую инструкцию или это была стратегическая позиция, с которой удобно следить как за входом в кабинет, так и за доступом ко всем остальным комнатам. Казалось, Надзиратель всегда путается под ногами, как будто он был повсюду, словно обладал мистической возможностью клонировать самого себя.

Для его отца этот человек был просто Надзирателем – и точка. Именно так родитель и называл его, если ему что-то требовалось, как будто Надзиратель был всего один – и всегда один и тот же. Мать не раз жаловалась, что отец обращается с ним как с официантом. Пуленепробиваемой формы и оружия в кобуре без предохранителя должно быть достаточно, чтобы понимать разницу между ним и официантом, но отец без колебаний спрашивал у Надзирателя все, что приходило в голову: например, не пора ли полить отцовы любимые орхидеи, не охладить ли бутылку совиньона для аперитива и не постелить ли новый кашемировый плед на диван.

Он упрямо продолжал и продолжал это делать, и было забавно наблюдать, как Надзиратель смотрит на отца, вежливо изображая улыбку, но не совершая ни малейшего движения. Возможно, это была одна из составляющих жесткой тренировки Надзирателей или же требование матери, ее маленькая месть за прихоти отца, которые она, несмотря на свою должность, не могла сдержать.

Матиас внимательно посмотрел на Надзирателя.

Лука.

Его звали Лука. Юноша знал и помнил их имена. Лука – самый старший – всегда был здесь. Он стал частью дома, подобно его стенам. В глубине души Лука даже нравился Матиасу, хотя одного факта, что он являлся Надзирателем, было достаточно, чтобы вызывать глухое раздражение.

Подойдя к двери кабинета, юноша шагнул вперед.

Отойди!

– Мне нужно поговорить с мамой, – сухо сказал Матиас.

– У меня приказ никого не впускать, – ответил Надзиратель.

– Я не никто.

Надзиратель слегка улыбнулся.

Не мог бы ты убрать эту ухмылку со своего лица?

– Извините, но сейчас идет важное совещание, которое может быть прервано только по очень значимой причине.

– Ты, гений, может, не понимаешь, что я и есть такая причина?!

Лука оставался бесстрастным. Даже не моргнул глазом.

Как тебе это удается?

Надзиратели ни по какой причине не волновались и никогда не теряли спокойствия, и Матиас просто восхищался этой их способностью. Мать ничего не понимала, когда ругала его за то, что она называла грубым поведением: для сына плохое обращение с ними вплоть до оскорбления не было презрительным актом превосходства, как у его отца. Нет, все с точностью до наоборот. Для Матиаса подобное служило свидетельством уважения, проверкой способности к самоконтролю, которой, как он знал, у него не было, и юноша сомневался, появится ли когда-нибудь вообще. Он отдал бы душу, чтобы стать таким же бесстрастным, как они, и защитить себя от кипевшей внутри него день и ночь горячей крови.

Да, Эвелин была права. Гнев действительно мог бы стать его вторым именем.

Матиас не знал, что бы сделал, если бы ему удалось зайти в кабинет матери, но чувствовал острую необходимость лучше понять происходящее. Сам кабинет его никогда по-настоящему не интересовал. Он никогда до конца не понимал, что там происходит и в какие игры там играют. Теперь же ему нужно было кое-что узнать – ради себя самого и своих новых друзей, единственных, кто выбрал его, несмотря на то, кем он был, и именно поэтому. Люди из Союза относились к нему хорошо, они не считали Матиаса каким-то маргиналом. И это новое ощущение пьянило юношу.

В этот момент дверь распахнулась.

Так вот что за важное совещание у нее было! Просто лучше не придумаешь. Как же мне сегодня везет!

Первое, на что обратил внимание Матиас, был логотип на красной кожаной папке, которую стоявший в кабинете матери мужчина держал под мышкой, а затем уже на его идиотское лицо.

Конечно же, оно было важным…

Надзиратель тут же отошел в сторону. Он приветствовал легким кивком головы выходящего из кабинета и двинулся проводить его к двери. Одновременно с этим дал юноше движением руки разрешение войти.

Матиас решительно шагнул внутрь, воодушевленный сценой, свидетелем которой только что стал, гораздо больше, чем ожидал.

– Мама?

Глава Правительства подняла глаза от письменного стола, за которым сидела, непривычно сгорбившись.

Любопытно. Должно быть, во время совещания что-то пошло не так. Во-первых, ты не встала, чтобы проводить посетителя до дверей, когда он уходил, а это ты, как я понимаю, делаешь всегда. И во-вторых, у тебя такое выражение лица, которое хоть я и не знаю, как истолковать, но уж точно не позитивное.

– Мама, – повторил он.

– Что случилось?

Ух, какой голос! Сейчас явно не лучший момент для беседы.

– Ничего.

– Как же ничего, если ты здесь… – со вздохом ответила женщина.

– Я не хотел тебя беспокоить, – сказал Матиас.

– Ты меня совершенно не беспокоишь.

Нет, именно это я и делаю.

– Если хочешь, я приду позже.

– В этом нет необходимости, – сказала она, приходя в себя, и откинулась на спинку стула. – Говори.

Матиас внимательно смотрел на нее. Атмосфера в комнате была не та, чтобы зависать здесь надолго.

– Вы можете снять с меня блокировку? Хотя бы одну…

Он пошел с джокера: идеальная карта, которую можно разыграть в любой момент. Все равно ответ всегда был один и тот же.

Клюнешь?

– Ты уже спрашивал у отца?

Клюнула.

– Ты спрашивал у отца? – повторила она, почувствовав его нерешительность.

Хотя ты и Глава Правительства, дома ты ничем не управляешь.

– Да, но он сказал, что еще не время.

– Я ничего не могу с этим поделать, – ответила мать, глядя ему в глаза. – Эти вещи регулирует он.

– Я думал, их регулируешь ты, – вырвалось у Матиаса, который одновременно удивился собственной дерзости и пожалел о ней. Двусмысленность была неявной, но от нее редко такое ускользало.

Какое-то время мать молчала.

– Твое воспитание – папина обязанность. Мы с ним так решили, когда я получила эту должность. Ты знаешь про наше соглашение о разделении обязанностей: я – в Правительстве, он