"Фантастика 2026-111". Компиляция. Книги 1-38 - Сергей Витальевич Карелин

и ножками. Лезвие, похожее на очень плоский и очень острый рог, прошло в миллиметре от головы пацана (да, это был мальчик) и слегка оцарапало лоб. Я тут же выдернул его и выкинул. Пахло от ребёнка, как от тайного хода Хасана. Не того, а другого, которым он нас провёл в тюрьму.

— Эй, старик! — крикнул я, беря на руки тугосерю. — У тебя тут правнук обделался.

Старик на мой крик обернулся, лицо его вытянулось от удивления, а из глаз побежали слёзы. Я поднёс ему дитя, и он тут же прижал его к своей груди. Хоть бы пелёнки сменил сначала… Но ладно, не я же его отец, не мне и учить. К слову, карапуз был здоровый. Может, хоть он не будет тщедушным.

— Я… я… — старца затрясло. Он смотрел то на меня, то на ребёнка. Потом вдруг он сжал губы так, что они побелели, а из глаз потекли уже злые слёзы. — Я… помочь. Помочь!

Говорил он, с трудом процеживая непривычные для себя звуки. А меня захлёстывало волнами радости, надежды и гнева одновременно, шедшими от него. Старик вытер выступившую из царапины каплю крови и положил её на язык.

— Я помочь, — повторил он после этого, но вдруг изменился в лице и что-то быстро залопотал на османском.

— Он говорить, — переводил Хасан, — что внизу тот, кто обескровить его сына. Он помочь, если ты убить его, князь.

— Мне его просьбы не нужны, — зло отвечал я. — И условия тоже пусть не ставит. Я его правнука спас, и он сейчас у него на руках, живой и… грязный. Пусть о живом позаботится. У мелкого он единственный родственник. И он нужен пацану.

Хасан перевёл мои слова, и старик горестно потупился, неуверенными движениями поправил пелёнку, после чего поднял на меня воспалённые глаза и кивнул — мол, хорошо.

А я продолжил:

— Переведи ему, Хасан, что я убью тварь просто так. Аллергия у меня на тех, кто женщин и детей убивает. От рождения.

Старец рода Кан, услышав перевод, чуть снова не заплакал. А может, и заплакал, не знаю. Я уже к лестнице пошёл.

Внизу от увиденного я аж запнулся и чуть не упал. Все, вообще все, просто лежали там, где я их оставил, и жалобно стонали.

— Я всегда мечтала играть на скрипке, — канючила графиня Кремницкая. — А пошла по стопам отца в Канцелярию. Зачем? Ради чего? Моя жизнь не имеет смысла…

— Я не смог защитить Императора, — страдал рядом Билибин. — Я самый никчёмный глава Канцелярии за всю её историю…

— Господин не дал мне умереть за него, — раздавался через динамики Мишутки голос Никона, привалившегося без сил к стене. — Он считает меня недостойным умереть за него! Я сам! Сам бы убил себя. Но нет сил…

— Ау-у-у-у! — тоскливо выл Альфачик, валяясь на боку.

— Мне миллион лет, а я всё ещё девственница! — сильнее всех сокрушалась Мита.

— Ох, вот ей реально тяжело… — в ответ ей стонала Кремницкая. — Чёрт, да у меня даже причина страдать никчёмная…

Все остальные тоже были в похожем состоянии. Лежали без сил пошевелиться. Хотя силы, похоже, были, но не было желания. Какого?..

Но вдруг это докатилось и до меня. Сердце вдруг сжало тоской, и разум захлестнули пораженческие мысли. Я сокрушался, что из меня рыбак намного хуже, чем из отца. Что и рыбачил я уже очень давно. И в академии почти не учусь. И куча ещё всяких дурацких мыслей. Но самое главное, что с каждой секундой я всё меньше хотел что-либо с этим делать. Воля будто покинула меня, уступив место хандре.

Ноги сами собой подогнулись, и я опустился на колени.

Нет… Нельзя! Вставай! Но так не хочется…

Паутина, закрывавшая сломанную дверь, засияла золотом. Очень ярко, но затем погасла, когда её коснулась и сорвала чёрная рука с длинными, ровными и острыми когтями. Внутрь вошла крайне мускулистая фигура, пригибая голову. Войдя, выпрямилась. Её рост был два с половиной метра. Даже выше меня. В тот же миг, как слепой лицевой щиток твари взглянул в мою сторону, меня накрыла новая волна неизбывной тоски. Настолько сильная, что даже дыхание почти остановилось, потому что в нём будто больше не было смысла.

Так вот оно что… У Пугала сила — страх. А у этого что? Депрессия?

Ну всё, кабзда этому эмо!

Глава 3

На подступах к Китежграду

Примерно в это же время

Густой древний лес заносило снегом. Метель гнула ели и сосны, деревья стонали под напором ветра. На некоторых из них располагались замаскированные огневые точки, где прятались по одному или двое воинов, вооружённых новейшим оружием и снабжённых портативными рациями и различными артефактами.

— Задолбала эта метель, — простонал, стуча зубами от холода, один воин. Ему было тридцать пять лет, и последние семнадцать он служил в гвардии цесаревича Алексея. — Убил бы за тарелку горячего супа. Что мы здесь вообще делаем? Тут километры минных полей! Да и кто вообще сунется к нам в такую погоду?

Он стоял на специальной круглой площадке на средней высоте, скрытый разлапистыми еловыми ветками. С другой стороны ствола сидел ещё один воин, старше на десять лет. Он был из дружинников Кошкина. Кошкинцы славились своим мастерством тайных операций и засад.

— Заткнись, придурок, — злым шёпотом ответил кошкинец гвардейцу, — и следи за своей стороной. Это не простая метель. Враги пытаются подобраться к нам.

— Да они заняты Саранчой в Питере, — отмахнулся гвардеец. — Мы сами-то еле ноги унесли, когда она на нас напала. Хотя наш главный обещал, что этого не произойдёт… Ещё и эти шлемы… — Гвардеец снял с головы белый шлем с чёрными стёклами и поморщился от холодного ветра. — Говорили, что они помогают видеть противника, а в них, наоборот, ни черта не видно и хрен прицелишься всё время.

— Вот именно. Ваши много чего обещали. А теперь мы сидим в окружении под Китежградом. Зачем только наш князь повёлся на обещания цесаревича? Помяни моё слово: все мы тут поляжем… Суп, кстати, тоже обещали принести на позиции. И где он? Ваш цесаревич — очередной балабол. В могилу нас сведёт…

— Тс-с-с! Тише ты! Или хочешь в пепел превратиться, как другие? Вы, кошкинцы, конечно, никого не боитесь, но вот цесаревича стоит… Если голова на плечах есть.

Кошкинец промолчал, продолжая смотреть через оптический прицел винтовки между ветвями. Он был особенным: позволял видеть тепло на огромном расстоянии. И даже метель ему не была помехой.

Тем временем гвардеец потряс припорошенной снегом шевелюрой и надел шлем