Фантастика 2026-68 - Сергей Витальевич Карелин

— Что касается Саши Монахова, ничего предосудительного о нем сказать не могу, соперник достойный, полагаю, мы друг друга стоим. Думаешь, почему полгода бок о бок работали на Романовских торжествах, а до того… и в некоторых других конторах? Да потому, что все это время приглядывались друг к другу — он ко мне, а я к нему! Наш общий принцип — не доверяй и проверяй! А вот про Геращенкова лучше даже не заикайся. Моль. Перестраховщик. Без Монахова он никто!

— А Кошко тоже ландаунутый?

— Господи, нет, конечно! Как тебе только в голову такое пришло! Хотя Аркадий Францевич поставил работу сыскной полиции на совершенно иной уровень, считай, опередил свое время.

— Вот и я о том же. А Штемпель?

— Что Штемпель? Нет, не ландаутист, насколько мне известно. Когда-то я уже говорил, что хворь наша передается только по матушке, таким образом, ландаунутым должен был быть не столько даже его отец, поручик третьего гусарского Елисаветградского полка, сколько матушка, а она, если мне опять же не изменяет память, из Кампенгаузенов. Если совсем по-простому — не все Штемпели болеют, так же как не все Толстые[138] носят графский титул…

— Но тогда следующий вопрос, — пристал Ратманов. — Как-то под рюмочку ты заявил, что я вернусь в прошлое и скажу: «Здравствуйте, я барон Штемпель!» Выводов напрашивается два. Первый — что я действительно по какой-то там матери немножечко Штемпель, и не простой, а ландаунутый! Но это не точно. А вывод второй — что однажды меня вернут в будущее и перезапустят сюда уже в теле знакомого нам барона!

— Много будешь знать — состаришься, — чуть напрягся Двуреченский. — Ты уже сейчас едва не выдал Штемпелю все наши тайны. Не лучшее было решение ходить к нему на «консультацию». Барон — хороший служака, ничего другого не могу о нем сказать. Но пока еще он ни сном ни духом.

— …О том, что вы его убьете и в его тело вселится Юра Бурлак! — почти закричал попаданец.

— Извините, не мы, а вы! — парировал Двуреченский. — Я уже все, тю-тю, никому уже не служу и умываю руки. А вот вы делайте с телом барона что хотите. Я дал тебе подсказочку, хотя и не имел на это права, а дальше сам. И, может, хватит уже? Спать хочу, Ратманов! Башка раскалывается. Мочи нет уже с тобой разговаривать…

— Хорошо, со Штемпелем как-нибудь сам разберусь. А к слову о снах. Как-то ты говорил, что вернуть меня в будущее можно тремя способами: убить в прошлом, вколоть инъекцию Геращенкова или зачитать особый числовой код Ландау.

— Ну?

— А можно еще каким-то макаром «достать» меня отсюда в состоянии сна? — неожиданно спросил Георгий.

Викентий Саввич аж насторожился:

— Ратманов, ты меня пугаешь.

— В последнее время мне часто снятся сны, и в них я все чаще вижу вас — ландаутистов. А еще слышу, как над моим телом в будущем треплются какие-то лаборанты, обсуждая, вколоть или не вколоть мне новую дозу инъекции Геращенкова! — признался Жора.

— А, ты об этом. — Двуреченский успокоился. — Ну как бы да. Сон — такое липкое состояние. Выражение даже есть, слышал, наверное, что сон — это маленькая смерть? Ландау так вообще поначалу путешествовал во сне безо всяких инъекций и числовых кодов. Но то Ландау — гений, у которого была не просто особость, как у других ландаутистов, но особенная особость! В целом да, во сне ты вполне можешь их слышать, а они, соответственно, те звуки, что издает в будущем твое тело.

— И забрать меня отсюда во сне тоже могут?

— Чисто теоретически.

— И мне стоит опасаться засыпать, ибо проснуться я могу в другом времени, а может, и теле?!

— Так и я с тем же успехом! — признал Двуреченский. — Но опять же в теории.

— И что делать?

— Ну… Не спи! Сколько сможешь! — и Викентий Саввич зашелся смехом. — Вон, на Монахова посмотри, не спит почти человек, особенно во время важных операций. Не знаю, какие таблетки он там принимает, зато к нему теперь просто так не подкопаешься, на хромой кобыле не подъедешь.

— Но какие-то способы противостоять СЭПвВ во сне все же есть? Не знаю, коды Ландау, пассы руками? — перечислил Георгий, вспомнив поведение Распутина из своего последнего сна.

— Да нет никаких. Разве что.

— Что?!

— Да пошли ты этих ландаутистов! Если снова во сне явятся. Чтобы знали, с кем связались! А теперь пошли спать. Голова не варит. И хочу уже подискутировать во сне с кем-нибудь, может, и за мной тоже придут? Хоть бы даже с твоим Геращенковым. А то Конфуций[139] умер, и поговорить не с кем!

Георгий беззвучно выругался, понимая, что Двуреченский никогда не станет серьезным, а его объяснения, как жевательная резинка, никогда не будут исчерпывающими. Но все же Ратманова волновал еще один вопрос.

— Крайний на сегодня. Зачем ты повесил Хряка? — в лоб спросил Жора.

— Эх, ай-я-яй, вот это обвинение! Это тебе Монахов успел нашептать? Или Казак? Говорю один раз, повторять не буду, — Двуреченский впервые стал по-настоящему серьезным. — Я, может, и не ангел, но и чужой грех на себя не возьму. Макар Родионович Свинов, он же Хряк, повесил себя в камере Бутырской тюрьмы собственными же руками. Из-за Риты, которая перестала к нему ходить. А та перестала, потому все еще сохла по некоему Гимназисту. Рите я не угрожал, а убедил, что и я, и некий Жоржик Гимназист работаем в одной суперсекретной организации. И чтобы не раскрывать этого Гимназиста, она и вела себя так, как вела. Выводы делай сам. Спокойной ночи!

Георгий выругался уже вслух и тоже отправился спать.

5

Едва заснув, первым делом воспользовался советом все того же Двуреченского. Показал неизвестным средний палец и прокричал в небо:

— Да пошли вы все!

А затем побежал искать Риту.

Он снова был на Хитровке. Но уже без умницы Гиляровского. Потому что не хотел, чтобы знаменитый журналист не сдержал данного слова и описал потом в «Москве и москвичах», как Георгий Ратманов, он же бывший отличник боевой и политической подготовки Юра Бурлак, вершит самосуд пусть и над далеко не лучшими представителями рода человеческого.

Георгий оказался в знакомом борделе, где время как будто остановилось. Узнал, где сейчас Рита. Выкинул к чертовой матери нескольких ее воздыхателей, не сильно заботясь о том, кто из них свернет себе шею, а кто просто скатится с лестницы. И подошел к любимой женщине, которая