Фантастика 2026-93 - Иван Басловяк

Вытащил аппарат, посмотрел на экран. Незнакомый номер. Вернее, знакомый, но мозг, перегруженный именами предателей, тактическими картами и предсмертными хрипами, отказывался выдавать информацию.

София. Кто такая София? Советник? Агент? Чья-то вдова, что будет слезно просить аудиенции? Откуда у нее мой личный номер, известный лишь самому узкому кругу людей?

Я снял трубку, готовый к очередному удару судьбы.

— Слушаю.

И тут из трубки прозвучал голос. Не слишком отчетливо, вовсе не по-деловому. В нем не было страха или злобы. Тихий, немного неуверенный, но от него веяло таким теплом и такой бесконечно далекой нормальностью, что я на секунду потерял дар речи.

— Мстислав? Это… Ваше Величество, я в Новгороде.

София. Ткеладзе. Поезд. Мертвяки. Постылый брак и граф-самодур. Девушка с большими и влажными, как у испуганной лани, глазами, которая смотрела на мир с наивным мужеством. Девушка, которой я помог вернуть ее родовое гнездо — тот самый замок на южной границе. Девушка, чей образ, с ее звонким смехом, ее неловкой, но искренней благодарностью и внезапной яростной решимостью до конца защищать свой дом… Все это хранилось где-то очень глубоко. Там, куда не добирался холод государственных дел. Я отложил эти воспоминания в самый дальний угол, как драгоценную безделушку, которой нет времени любоваться.

И вот она позвонила.

Времени-то, кажется, прошло всего ничего… День? Два? Неделя? А теперь казалось — вечность. Вечность, наполненная трупами, заговорами и звоном клинков.

— Нана осталась дома, присматривает за имением, а я… Я вот не выдержала, — продолжала она, и в ее голосе послышались нотки вины и смущения. — Так много хотела сказать… Поблагодарить еще раз… Да и просто…

Она запнулась. И в этой паузе было все. Одиночество. Тоска. И, возможно, что-то еще.

Мой мир, который секунду назад представлял собой сжатую пружину из долга, ярости и боли, вдруг с треском распрямился. Инстинкт, холодный расчет, бесконечные «надо» — все это отступило перед одним простым, ясным и невероятно сильным импульсом.

— Ни слова больше, — перебил я ее, и мой голос прозвучал резко, но не грубо. Как приказ, но адресованный самому себе. — Ты где находишься сейчас, именно сейчас?

Она, смущенная, выпалила:

— В гостинице. «Странствующий рыцарь», на Дворцовой набережной, номер…

— Понял, — снова прервал я. — Жди меня там. Сиди в номере, никуда не выходи. Скоро буду.

Я отключился, не дав ей ничего ответить. Повернулся к капитану охраны, который стоял в трех шагах, пытаясь быть невидимым.

— Машину. Сейчас же. Гостиница «Странствующий рыцарь». Без мигалок, без кортежа. Максимально быстро.

В его глазах мелькнуло недоумение, тут же подавленное железной дисциплиной.

— Ваше Величество, но протокол… После покушения…

— К черту протокол! — вырвалось у меня. Я не кричал. Просто произнес это с такой ледяной, не терпящей возражений интонацией, что он побледнел и тут же бросился выполнять.

Через минуту я уже сидел на заднем сиденье бронированного автомобиля, который резко рванул с места, набирая скорость.

Город привычно мелькал за тонированными стеклами — огни уличных фонарей, силуэты домов, фигуры редких прохожих. Но я ничего этого не видел.

В голове звучал внутренний диалог, полный яростного, почти истерического сарказма. Да, можете меня осуждать. Можете, черт возьми, кричать. Кричите. Орите на всех перекрестках, что Родина в опасности, что империя на краю гибели, что у меня на носу война с самими богами, что мир вот-вот рухнет в бездну хаоса. Кричите.

Но я, мать вашу, человек!

Простая, банальная, избитая истина, которую я, кажется, начал забывать. Я не бог, не машина, не бесчувственное орудие истории. Я устал. До чертиков. До дрожи в руках и ледяной пустоты внутри. Устал от предательств, которые жгут душу. Устал от необходимости каждую секунду быть тверже стали. Устал от одиночества на этом проклятом ледяном троне.

И я заслужил. Заслужил хоть немного душевного тепла. Хоть глоток воздуха, который не пахнет кровью и интригами. Хоть час, один жалкий час, когда я могу быть не императором Мстиславом, а просто… человеком. Которому бывает грустно и скучно. Который хочет услышать чей-то голос, не сулящий беды, а легко говорящий о чем-то житейском, обыденном, простом. Увидеть глаза, в которых нет расчета, а есть… радость. Или хотя бы искренняя тревога за меня, а не за судьбу престола.

И я, оказывается, соскучился по ней. По этой девушке с юга, с ее прямым и честным взглядом. Соскучился сильнее, чем предполагал. Сильнее, чем это было разумно.

В ее образе была та самая нормальная жизнь, которой у меня никогда не было и не будет. Она казалась спасительным глотком родниковой воды после долгого перехода по выжженной солончаковой пустыне.

Поэтому пусть весь мир катится к черту. Пусть заговорщики плетут свои сети, пусть боги копят злобу и гнев, пусть армии готовятся к маршу. Если этот мир хочет быть спасенным, то пусть подождет один вечер. Один-единственный, короткий, ничтожный вечер, пока его уставший, израненный, одинокий спаситель просто… отдыхает. Просто вспоминает, что он еще жив. Что в нем еще есть что-то иное, кроме долга и гнева.

Машина резко затормозила у подъезда невысокой, но респектабельной гостиницы, выстроенной в старинном стиле. Я вышел, не дожидаясь, когда водитель откроет дверь.

— Ждать здесь. Никого не предупреждать о моем местопребывании. Я скоро. А возможно, нет — плевать!

И, не оглядываясь на ошеломленного капитана, я по-мальчишески проворно взбежал по ступеням, шагнул в освещенный вестибюль, торопясь навстречу короткому, украденному наперекор здравому смыслу и судьбе перемирию.

Глава 18

Глава 18

Два часа. Сто двадцать минут, украденных у вечности, у долга, у надвигающейся на империю бури. Но я покидал гостиницу «Странствующий рыцарь» другим человеком. Вернее, тем же, но на время сбросившим невыносимую тяжесть короны. Воздух, пахнущий теперь не порохом и страхом, а ее духами — какими-то полевыми цветами и теплой кожей — еще кружил голову.

Слова нам действительно не понадобились. Стоило мне перешагнуть порог ее номера, увидеть ее, стоящую посреди комнаты в простом платье, с глазами, в которых смешались тревога, радость и что-то неуловимо нежное, как вся моя броня рассыпалась в прах. Она не поклонилась, не опустилась на колени. Она просто вскрикнула — коротко, беззвучно — и бросилась ко мне, повиснув на шее с такой силой, словно боялась, что я растворюсь в воздухе. И наши губы встретились.

Это была не нежность. Взрыв чувств, сметающий все на