Змий из 70 III - Сим Симович

Герметичный пассажирский отсек гигантского военно-транспортного Ан-22 не отличался ни изяществом, ни комфортом гражданской авиации. Это была суровая, утилитарная капсула из клепаного дюралюминия, насквозь пронизанная мелкой, сводящей зубы вибрацией четырех исполинских турбовинтовых двигателей. За толстым плексигласом иллюминатора на высоте десяти тысяч метров царил абсолютный, вымороженный стратосферный мрак, где температура опускалась ниже минус пятидесяти.

Внутри отсека гудел тусклый плафон дежурного освещения, окрашивая лица пассажиров в желтоватые, болезненные тона.

Змиенко, скинув пиджак от итальянского костюма-тройки, сидел в откидном десантном кресле, небрежно вытянув длинные ноги. Вибрация пола передавалась через подошвы туфель, но хирург казался абсолютно расслабленным. В одной руке он держал пузатый бокал — невероятное излишество для военного борта, извлеченное из его личных запасов, — а другой плавно покачивал коньяк «Арарат» двадцатилетней выдержки. На поверхности янтарной жидкости от работы двигателей расходилась идеальная, симметричная рябь.

Напротив него, прямой как шомпол, сидел Виктор Крид. Куратор даже не расстегнул ворот пальто, словно холод за бортом был его естественной средой обитания. Его блеклые глаза неотрывно смотрели на закрытую дверь грузового отсека, где в криогенных ваннах спали големы, а в свинцовом кофре тикала атомная бомба для диктатора.

— Вы зря отказываетесь, Виктор, — бархатный, глубокий баритон Ала с трудом пробивался сквозь монотонный рев турбин, но звучал поразительно тепло и интимно. Хирург сделал небольшой глоток, прикрыв глаза от удовольствия. — Коньяк на высоте десяти тысяч метров — это не алкоголизм, это профилактика кессонной болезни. К тому же, расширение сосудов перед тем, как мы нырнем в магрибскую духовку, просто необходимо.

Крид медленно перевел взгляд на своего гениального трикстера.

— Мои сосуды не нуждаются в химической стимуляции, доктор. Они адаптируются к перепадам давления за доли секунды. А вот ваша человеческая физиология сейчас находится в состоянии сильного стресса, даже если вы пытаетесь замаскировать его французской беспечностью.

— О, поверьте, куратор, мой стресс остался где-то между минус первым и минус восьмым ярусом нашего чудесного бункера, — Змиенко обезоруживающе, хищно улыбнулся. Свет плафона отразился в его фиалковых глазах дьявольским огоньком. — Сейчас я испытываю исключительно научный и… эстетический интерес. Мы летим в Африку. Вы когда-нибудь задумывались, как экстремальная жара влияет на женскую эндокринную систему?

Бессмертный чуть заметно скривил губы в снисходительной усмешке.

— Вы неисправимы, Альфонсо Исаевич. Мы везем плутониевое сердце тирану, который скармливает людей крокодилам, а вы думаете о женской эндокринологии.

— Медицина едина во всех своих проявлениях! — хирург театрально приподнял бокал, словно произнося тост. — При стабильных плюс сорока градусах потовые железы работают на износ, выбрасывая в воздух колоссальное количество феромонов. Кровь густеет, сердце бьется чаще, имитируя состояние сильного сексуального возбуждения. Женщины южных широт всегда более… податливы к внезапным всплескам страсти, потому что их тела уже разогреты до температуры кипения. Их базальный метаболизм просто умоляет о разрядке. Достаточно лишь легкого катализатора в виде пронзительного взгляда, правильного тембра голоса и легкого касания к влажной шее.

Ал сделал еще один глоток, откинувшись на жесткую спинку кресла. Его лицо выражало абсолютное, плотоядное предвкушение.

— И вы собираетесь стать этим катализатором? — холодно уточнил Виктор.

— Безусловно. Я планирую насладиться каждым градусом этой невыносимой жары, — Змиенко усмехнулся. — После года в бетонном склепе, где пахнет только хлоркой и вашим экзистенциальным одиночеством, я имею полное право на небольшую этнографическую экспедицию в мир живых.

Виктор Крид долго молчал, слушая монотонный рев двигателей. В этом циничном, брызжущем жизнью красавце, который сейчас жонглировал медицинскими терминами и планами по соблазнению местных красавиц, было невозможно узнать того сломленного вдовца, что собирался покончить с собой. Трикстер восстал из пепла. И это устраивало куратора: живой, расчетливый и голодный до впечатлений мозг работал гораздо эффективнее депрессивного.

— Термодинамика Африки не прощает ошибок, доктор, — сухо произнес бессмертный, переплетя длинные пальцы. — Жара, о которой вы так романтично отзываетесь, плавит не только женские сердца. Она плавит разум. Обезвоживание начинается незаметно. Сначала падает концентрация внимания. Затем кровь перестает доставлять кислород к лобным долям. Начинаются галлюцинации. Тело отчаянно пытается сбросить тепло, но влажность не дает поту испаряться. Вы сваритесь в собственном идеальном итальянском костюме, прежде чем успеете очаровать хотя бы одну местную жительницу.

Альфонсо тихо рассмеялся, звук его смеха был низким, вибрирующим и абсолютно бесстрашным.

— Не недооценивайте мой метаболизм, Виктор. Я вырос в системе, где выживание — это базовый навык. К тому же… — хирург скосил глаза на свой кожаный саквояж, стоящий на полу у его ног. Внутри, спрятанная среди ампул с адреналином, покоилась кристально чистая формула абсолютного нуля. Ингибитор бессмертия. — У меня с собой есть идеальные средства для охлаждения любого, даже самого горячего пыла.

Трикстер и бог посмотрели друг на друга. Один видел перед собой гениального, распутного врача, готового выполнить геополитический заказ. Другой видел перед собой бессмертную, усталую мишень, чья неуязвимость скоро закончится.

В динамике над дверью раздался треск интеркома, и сухой голос пилота доложил:

— Товарищ куратор, входим в воздушное пространство Марокко. Начинаем снижение. Температура за бортом… плюс пятнадцать. На полосе ожидается плюс тридцать восемь. Добро пожаловать в Магриб.

Змиенко одним глотком допил коньяк, поставил бокал на откидной столик и грациозно потянулся, разминая затекшие мышцы плечевого пояса.

— Ну что ж, куратор, — его фиалковые глаза потемнели от азарта Большой Игры. — Пора снимать пальто. Идемте покажем этим дикарям, что такое настоящая советская архитектура… и настоящая страсть.

Аппарель военно-транспортного «Антея» с тяжелым гидравлическим воем опустилась на плавящийся бетон марокканского аэродрома.

В ту же секунду в выстуженное, вибрирующее чрево самолета ворвался Африканский континент. Это был не просто горячий воздух. Это был плотный, физически осязаемый термодинамический удар — густая, раскаленная до сорока двух градусов масса, пахнущая авиационным керосином, горячей пылью и чем-то неуловимо пряным, первобытным.

Под капотом матово-черной «Барракуды» глухо, угрожающе рыкнул форсированный двигатель. Советский Левиафан медленно, переваливаясь на усиленных рессорах, скатился по пандусу в слепящее магрибское марево.

Альфонсо Змиенко сидел на пассажирском кресле, наблюдая за сменой декораций сквозь восемь сантиметров сапфирового пулестойкого триплекса.

Внутри машины царила абсолютная, выверенная климатологами Двадцать восьмого отдела безмятежность. Мощный компрессор кондиционера гнал по салону ледяной, отфильтрованный воздух, поддерживая стабильные плюс двадцать градусов. Здесь пахло дорогой кожей сидений, бергамотом одеколона хирурга и холодной сталью лежащего у его ног саквояжа.

А снаружи, за звуконепроницаемым стеклом, кипел