"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Это не просто транспорт. Это кровеносная система новой Империи. Железный хребет, который невозможно переломить.

Работа поглотила меня. Я снова был Инженером.

Глава 20

За окном, отбивая монотонный ритм, стучала капель. Весна 1709 года явилась в Игнатовское рано, но как-то робко, словно извиняясь за лютую зиму. Снег оседал, чернел, превращаясь в грязную кашу, непроходимую ни для полозьев, ни для колес. Распутица. Время, когда Россия замирает.

На столе, освещенный тусклым огарком, лежал ночной набросок. Красивый. Хищный профиль, огромные спицованные колеса, клубы дыма… На бумаге он летел. В металле же этот красавец либо не сдвинется с места, либо разлетится шрапнелью на первом перегоне.

Внутренний инженер безжалостно перечеркнул эстетику.

— Красиво, Петр Алексеевич, — пробормотал я в тишину. — Но глупо.

Чистый лист лег поверх испорченного. Начнем заново.

Проблема первая: Сердце.

«Бурлак» возил котел вертикально, напоминая самовар на колесах. На ухабах удобно — вода не плещется, уровень стабилен. Однако на скорости такой «самовар» с его заоблачным центром тяжести кувыркнется на первом же повороте.

Значит, кладем котел на бок. Горизонтально. Как пушку.

Тут физика бьет под дых. Топка сзади, дым должен выйти спереди. Если просто пустить огонь под брюхом котла, как под кастрюлей, половина тепла уйдет на обогрев ворон. КПД — как у костра в степи. Огонь нужно загнать внутрь. В воду.

В моем двадцать первом веке котлы прошивали сотнями дымогарных трубок, дробя пламя на ручейки для мгновенной теплоотдачи. Но здесь… Где взять сотню одинаковых, герметичных трубок? Как ввальцевать их в решетку без протечек?

Требуется простота.

Карандаш вывел одну большую жаровую трубу, проходящую внутри водяной рубашки. Сделаешь прямой — жар пролетит сквозь нее и вылетит в трубу, не успев отдать энергию.

— А если загнуть? — вопрос повис в воздухе.

Грифель начертил U-образный контур. Огонь идет от топки вперед, упирается в переднюю стенку, разворачивается и возвращается обратно. Двойной путь. Двойное время контакта. Двойная отдача.

Решение грубое, зато рабочее. Такую широкую и изогнутую трубу, мои котельщики склепают вмиг.

Проблема вторая: Дыхание.

Углю нужен воздух, много воздуха. Стационарным печам помогают трубы высотой с колокольню, создающие тягу. На паровоз такую дуру не водрузишь — снесет первым же мостом. С коротышкой же тяги не будет, огонь задохнется, машина встанет.

Как, черт возьми, заставить воздух свистеть в топке?

Ответ скрывался в самом принципе машины. Отработанный пар, вырывающийся из цилиндров после толчка поршня, мы обычно выбрасываем в атмосферу. Преступное расточительство.

Рука набросала конус — узкое сопло, направленное строго вверх, в основание дымовой трубы. Туда же подвел выхлоп.

Принцип пульверизатора: струя пара, вылетая с бешеной скоростью, увлекает за собой дым и газы, создавая в топке разрежение. Искусственный ветер. И самое гениальное: чем быстрее едет паровоз, тем чаще он «выдыхает», тем сильнее тяга и жарче огонь.

Машина сама себя подгоняет. Словно бегун: быстрее ноги — глубже дыхание.

Губы тронула улыбка. Тот самый «конус», сделавший Стефенсона богачом, теперь послужит России.

Проблема третья: Тряска.

На бумаге появились колеса — большие, чугунные, со спицами. Шатун, эта стальная рука, толкает колесо, заставляя его вращаться. Но сам шатун и палец кривошипа весят пуд. При вращении эта масса летает вверх-вниз, создавая чудовищный дисбаланс, словно к колесу телеги прилип ком глины. На сорока верстах в час такая вибрация разобьет рельсы и расшатает гайки самого паровоза.

Противовес.

Напротив кривошипа, прямо на колесе, я пририсовал массивный чугунный сегмент. Балансир уравновесит шатун, и колесо закрутится ровно, как волчок.

Карандаш стукнул о столешницу.

Передо мной лежал Он. Не игрушка, не фантазия — Машина. Каждый болт, каждая заклепка обрели вес и форму. В ноздри ударил фантомный запах масла, угля и раскаленного металла, а уши уловили ритмичное, мощное дыхание: «Чух-чух, чух-чух».

Зверь, рожденный бежать.

Осталось дать имя. «Бурлак»? Нет, это для гряземесов. «Петр»? Слишком много чести для железа.

Взгляд скользнул по плавным изгибам паропроводов, по округлости котла. Было в нем что-то… надежное. Жертвенное.

Я вспомнил. Огонь. Боль. Женщину, закрывшую меня собой. Любава. Она не увидит этого триумфа, лежа в сырой земле, но именно она спасла того, кто нарисовал это.

Перо нырнуло в чернильницу, и в углу листа появились крупные буквы:

«Локомотив № 1 „Любава“».

Пусть живет. Пусть бежит по рельсам, неся жизнь и силу. Это мой гештальт. Нужно отдать ей дань уважения.

В дверь тихонько поскреблись.

— Войдите!

На пороге возник Нартов. Заспанный, в накинутом на плечи тулупе, он держал оплывшую свечу.

— Не спится, Петр Алексеевич? — зевнул механик. — Уж третьи петухи.

— Не до сна, Андрей. Иди сюда. Смотри.

Я развернул чертеж.

Нартов подошел, щурясь, поставил свечу и вгляделся в линии. Сон слетел с него мгновенно, глаза расширились.

— Это… что? — прошептал он. — Котел лежит? А труба внутри петлей? Пар куда? В дымоход?

— Это будущее, Андрей. Стальной узел, который свяжет Россию.

Палец механика скользил по чертежу, губы шевелились, высчитывая ход поршня.

— Балансиры… — бормотал он. — Умно. Чтоб не било. А колеса? Чугун лопнет.

— Бандажи. Стальные. Из той самой, пружинной стали. Нагреем, насадим — намертво.

Он поднял на меня горящий взгляд.

— Сделаем?

— Сделаем! — выдохнул он. — Только металла надо… прорву. И трубу согнуть — та еще задача.

— Согнем. И металл найдем.

Нартов ушел, унося чертеж в памяти.

Нам нужна сталь — много и отличного качества. Но она утекает.

Я выдвинул ящик стола. Пальцы сомкнулись на рукояти трофейного пистолета. В голове сложилась цепочка: оружие убийцы, химический анализ, пропажи. Кто-то ворует мою сталь, сплавляя ее врагам. Строить «Любаву», имея в тылу крыс — самоубийство.

Я почти целый день возился с пистолетом, делал анализ, проверял химсостав, крутил пистолет в руках, пока не принял решение. Пора проверить еще одну идею. И для этого мне снова понадобится Нартов.

Литейный был жаром преисподней. Ухали молоты, сотрясая грунт, в горнах ревело голодное пламя, а воздух, казалось, можно было резать ножом — такой плотной взвесью висели в нем сернистый дым и угольная пыль.

За стеклянной перегородкой конторки, единственном островке относительной тишины, сгорбился Нартов. Голова в руках, плечи опущены — словно карточный игрок, спустивший всё до последнего медяка.

— Что-то не сходится, Андрей? — я захлопнул за собой дверь, отсекая цеховой грохот.

Механик вздрогнул. На меня уставились