Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

— Так он едва живой, — осторожно заметил Степан. — Кляча его насилу дышит.

— Дай ему свежую лошадь. Дай тулуп. Налей водки. Но он должен выехать через час. Есин ждет ответа, и он его получит.

Я начал писать. Почерк у меня был скверный, врачебный, но сейчас я выводил буквы с такой яростью, что перо скрипело, прорывая бумагу.

Это было не письмо. Это был ультиматум.

'Его Превосходительству Господину Губернатору Есину.

Врачей я отправил. Они везут с собой жизнь вашего города. Но запомните, Ваше Превосходительство: я посылаю не слуг, я посылаю командиров санитарного фронта. Если хоть один чиновник, хоть один полицейский чин посмеет перечить доктору Арсеньеву или мешать его работе — считайте, что вы лично подписали смертный приговор тысячам людей.

Мои условия:

1. Полное, беспрекословное подчинение всей городской полиции моим людям в вопросах карантина. Если Арсеньев скажет оцепить квартал и никого не выпускать — стрелять в нарушителей без предупреждения.

2. Жесточайший комендантский час. Любое скопление людей больше трех — разгонять прикладами. Базары закрыть. Церковные службы — только на улице, с дистанцией в сажень между прихожанами, иначе заколотить церкви досками.

3. Дезинфекция. Если доктор укажет на особняк купца первой гильдии и скажет, что это рассадник заразы, который нужно сжечь вместе с шелками и гобеленами — вы, Ваше Превосходительство, лично поднесете лучину. Никаких исключений для «уважаемых людей». Вши чинов не разбирают.

4. Снабжение. Арсеньев должен получать всё, что потребует, в первую очередь. Еду, дрова, спирт, воду. Реквизируйте у купцов, если казна пуста. Если мои люди будут голодать или мерзнуть — они вернутся обратно, и Екатеринбург вымрет'.

Я остановился, перевел дух. Посмотрел на написанное. Дерзко? За такое можно и в кандалы. Но сейчас, когда город тонет в нечистотах и трупах, Есин проглотит. Ему нужен спаситель, а спасители имеют право быть грубыми.

Но спасение города — это политика. А мне нужно было выживание.

Я взял второй лист.

— Степан, где тот список? — спросил я, не оборачиваясь.

— Какой список?

— Тот самый. «Государев заказ». То, что нам нужно для радиотелеграфа, и чего мы никак не могли достать через обычных поставщиков.

Степан побледнел, понимая, к чему я клоню. Он полез в ящик, достал сложенный вчетверо листок, исписанный мелким почерком Якова.

— Андрей Петрович… Это же шантаж.

— Это бартер, Степан. Жизнь города в обмен на технологии для Империи.

Я развернул список. Медь высокой чистоты — проволока, которую тянут только на казенных заводах для армейских нужд. Серная кислота концентрированная. Цинк в чушках. Лабораторное стекло — колбы, реторты, трубки (у нас всё перебили).

Всё это было жутким дефицитом. Чтобы получить такое легально, нужно было писать прошения в министерства, ждать месяцами, давать взятки.

Я переписал требования в письмо, добавив внизу жирную черту.

«P. S. Вместе с этим письмом я прилагаю список материалов, необходимых для выполнения срочного поручения Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича (патент имеется, при необходимости предъявлю). В связи с чрезвычайной ситуацией и невозможностью обычных поставок, требую обеспечить доставку указанного груза на 'Лисий хвост» в течение семи дней.

Изыщите резервы. Вскройте склады Горного ведомства. Реквизируйте аптеки. Мне всё равно, где вы это возьмете. Но если через неделю обоз с химикатами и металлом не будет у моих ворот — я сочту это саботажем Государева заказа.

Время пошло, Ваше Превосходительство'.

Я посыпал письмо песком, сдул лишнее и сложил листы. Взял сургуч, растопил над свечой. Красная капля тяжело упала на бумагу. Я с силой вдавил в нее свой перстень — тот самый, с сапфиром.

— Игнат! — позвал я.

Начальник охраны вошел, потирая замерзшие руки.

— Здесь.

— Курьеру отдай, пусть Есину передаст. И скажи Архипу, что вылазка за углём отменяется.

— Отменяется? — Игнат удивленно вскинул брови. — А как же котлы? Замерзнем ведь.

— Не замерзнем, — процедил я сквозь зубы. — Я не могу уйти. Если вдруг у нас начнется новая вспышка, кто будет диагностировать? Ты? Или Степан? Я остаюсь. Пошлем бригаду из молодых, поздоровее. Пусть Архип командует. А я буду держать оборону здесь.

Игнат кивнул и вышел.

Я видел как Игнат на вытянутой руке передал пакет курьеру. Тот судорожно прижал его к груди, кивая в ответ Игнату.

Я вышел на крыльцо:

— Стой, — сказал я, глядя на гонца. — Передашь на словах. Лично Есину. Скажешь так: «Воронов не торгуется. Воронов ждет». Повтори.

— Воронов не торгуется. Воронов ждет, — прошептал он побелевшими губами.

— Ступай. Лошадь тебе дали свежую. Гнать во весь опор.

Когда курьер вышел, я устало опустился в кресло. Я только что поставил на кон всё. Отношения с властью, репутацию, лояльность. Если Есин решит, что я перегнул палку, он может попытаться меня раздавить, как только эпидемия спадет.

Но у него не было выбора. Утопающий хватается за соломинку, даже если эта соломинка — раскаленный прут. А я сейчас был именно таким прутом.

— Степан, — тихо сказал я. — Готовь склады под химию. И скажи Якову, пусть готовит лабораторию. Скоро у нас будет все, чтобы заставить эту чертову искру летать так, как хочет Великий Князь.

— А если не пришлют? — спросил Степан, глядя на закрытую дверь.

Я усмехнулся, глядя на огонь в печи.

— Пришлют. Куда они денутся с подводной лодки. У них тиф, Степан. А у меня — единственный доктор, который не боится входить в чумной барак. Сейчас этот старик в очках стоит дороже всей их казны.

* * *

Семь дней.

Ровно столько времени я дал губернатору Есину, чтобы он выбрал между гордостью и жизнью. Семь бесконечных суток мы сидели в осаде, в нашем стерильном пузыре посреди чумного океана, вслушиваясь в тишину зимнего леса.

Каждое утро начиналось с доклада Игната: «На периметре спокойно, новых больных в лагере нет». Каждое утро я шел в лазарет, где Анна, уже с серыми кругами под глазами, но с неизменным упрямством, выпаивала тяжелых. И каждое утро я смотрел на дорогу, уходящую в сторону Екатеринбурга.

Если Есин решит, что моя наглость перевешивает страх смерти, обоз не придет. А придет карательный отряд. Или не придет никто, и мы просто сдохнем здесь, когда закончатся последние запасы.

На седьмой день, когда солнце, похожее на замерзший яичный желток, зависло над верхушками елей, сигнальный колокол на вышке ударил