Этногенез-2 - Елена Кондратьева

— Руки уберите, шакалы, — прорычал подполковник на тюркском, чувствуя, как позабытый уже боевой азарт кипятит кровь и бьет в голову.

Сарт, что пониже ростом, резко обернулся. Выдернул руку из кармана Керенского и запустил ее за пазуху своего халата. Дожидаться его дальнейших действий Рождественский не стал. Одним прыжком он покрыл расстояние меж ними и ударил ногой, метя в колено. Там хрустнуло, и под вопль грабителя подполковник быстро огляделся.

Все, что он успел заметить, — отблеск луны на летящей в живот стали. Тело автоматически развернулось боком, будто снова оказалось на татами в зале Петербургской полицейской школы. Руки сами сделали свое дело. Левая ладонь сжала лезвие и потянула его дальше по движению. Правая — ударила вверх, под челюсть нападавшему. Роняя остроносые галоши, душегуб опрокинулся навзничь, крепко приложившись о землю головой.

По инерции Рождественский надавил коленом на грудь и замахнулся, метя острием ножа в горло, но его крепко схватили за руку.

— Не берите греха на душу, капитан, — голос Керенского дрожал. — Уйдемте отсюда скорее.

Подполковник отшвырнул нож и встал на ноги. Низкорослый сарт выл у стены, обхватив сломанное колено.

— У вас кровь. — Керенский протянул подполковнику галстук.

Рождественский молча обернул им рану на руке.

— Да идемте же! — прошептал Александр Федорович. — Не ровен час, жандармы появятся!

Рождественский, чувствуя, как слабеет оставленное адреналином тело, повиновался.

Остаток пути они прошли молча. Уже у калитки перед домом Керенский остановился и внимательно посмотрел в глаза подполковнику:

— Сергей Петрович, а как вы, — Рождественский уже приготовился отвечать что-то про папиросы, но вопрос закончился неожиданно, — как вы это сделали? Там, в переулке? Это какая-то борьба?

— Японская, — улыбнулся подполковник и облегченно вздохнул. Объяснять, что он делал на той улице в столь поздний час, не хотелось. — Джиу-джитсу. Увлекался в молодости чтением Гарри Гонкока.

— Не слышал о таком, — признался Керенский. — Удивительная вещь.

— Я бы хотел, — сказал Рождественский, — чтобы это происшествие осталось между нами.

— Как вам будет угодно, — кивнул Александр Федорович. И, прежде чем открыть дверь, добавил: — Спасибо вам, капитан. Теперь я ваш вечный должник.

Глава пятая

Охотник за вольными каменщиками

Российская империя, Петроград, октябрь 1916 года

С начала войны Соломон Розенблюм ощущал себя «спящим» агентом.

Первые тревожные изменения начались в тринадцатом. Тогда ему перестали выплачивать ежемесячное жалование. Капитан Джон Скэйл из Интеллидженс Сервис принес извинения, но сообщил — отныне деньги будут поступать только за свежую информацию о нефтяных интересах Российской империи в Персии. А какие могут быть новости с Востока, когда в Европе заварилась такая каша?

Наблюдая, как тает сумма на его банковском счете, Шломо горевал с полгода. А потом честно признался связному — Иран интересует Россию теперь меньше, чем Балканы.

Казалось бы, пора собрать вещички и сменить сырой Петроград на не менее сырой Лондон. Но отзыв так и не приходил. Когда же Соломон озвучил резонный вопрос в британском консульстве, ему объяснили, что его величество еще заинтересован в усердной работе внештатного сотрудника секретной службы Сиднея Райли по месту его дислокации. Велели ожидать новых инструкций.

Ожидать их было голодно. Война разорила Шломо, а британская разведка все не спешила «будить» агента Сиднея Райли.

Декабрь пятнадцатого выдался холодным. Петроград казался Шломо вмерзшим в лед пароходом. Трубы его едва чадили. Палубы заносило белой ледяной крупой. Команда забилась в трюм и молила о спасении или скорой смерти. Вокруг царило уныние и отчаяние.

В один из таких тоскливых дней на Невском проспекте Соломон повстречал Уточкина. Полуголодный и плохо одетый Сергей Исаевич поразил его диким и больным взглядом. Едва узнав Соломона, он тут же попросился сыграть с ним в бильярд по рублю за шар. Когда Шломо отказал, сославшись на спешку, бывший авиатор расплакался. Смахивая с ресниц замерзающие слезы, Уточкин признался, что не ел уже три дня и с трудом стоит на ногах.

Соломон долго отпаивал его водкой и горячим чаем в ближайшем трактире. Величайший спортсмен и сорвиголова, участник перелета из Санкт-Петербурга в Москву, первым поднявший моноплан с Комендантского аэродрома, хлебал жидкие щи и нес откровенную чушь. Сверкая безумными глазами и заикаясь, Уточкин рассказывал Шломо, что повстречал во время прогулки императора и тот пригласил его — великого русского авиатора — в гости: обсудить перспективы воздушного флота. Что завтра, ну или уж послезавтра — наверняка, когда спадет жар, Сергей Исаевич отправится в Зимний дворец на утренний кофий к царю.

Розенблюм смотрел на этого некогда блестящего, глубокого и светлого человека, и сердце его наполнялось горечью. Уточкин был окончательно и бесповоротно безумен.

Конечно, к императору бывший авиатор не попал. Его снова вернули в психиатрическую больницу св. Николая Чудотворца. Сбежать оттуда еще раз Уточкину было уже не суждено. «Забытый всеми, — прочел Соломон чуть позже в «Петроградской газете», — недавний герой толпы скончался под новый, одна тысяча девятьсот шестнадцатый год от кровоизлияния в легкие».

История с безумным авиатором произвела на Шломо сильное впечатление. Пересчитав оставшиеся фунты, он решил покинуть фешенебельный номер «Англетера» и переехать в Апраксин переулок — в небольшую каморку своего антикварного магазина.

Раньше Соломон использовал ее в качестве маленького персонального музея, хранящего экспонаты его наполеоновской коллекции. Теперь же небольшая комната в три на четыре метра стала ему еще и спальней, гардеробной и кабинетом.

Единственный оставшийся у него бизнес шел плохо. Антикварные диковинки стали не нужны в холодном и голодном Петрограде. Мука и керосин набирали цену. За два месяца хлеб прыгнул с двух с полтиной рублей за пуд аж до двадцати пяти.

Окруженный золоченым оружием, фарфором, книгами и гравюрами, Шломо кутался в плед и грел руки над дрожащим пламенем примуса. Его тусклый свет, заменяющий дорогое электричество, призрачно колебался и выхватывал из холодного сумрака комнаты вещи, которых касались пальцы великого Бонапарте. Корсиканского лейтенанта от артиллерии, ставшего императором. Предметы, на поиски которых Розенблюм потратил гору наличных и двадцать лет жизни.

Зима подходила к концу. Заканчивались и деньги. Раз в неделю Шломо доставал из шкафа модный английский костюм и ехал по клубам. Покерный стол не давал ему пропасть с голоду, но, конечно же, не решал всех проблем. Грешным делом Шломо начал даже задумываться, не продать ли за бесценок часть коллекции, чтобы вложиться в сахар и крупы.

К счастью, до этого не дошло. Амплуа продуктового спекулянта всегда внушало Соломону омерзение. Отложив идею с торговлей едой до самых черных времен, он решил вернуться к старому ремеслу соблазнителя