Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

Сергей выбрался из душа и взглянул на часы. Время позднее, звонок придется отложить. Он налил себе чаю, закурил, глядя в залитое дождем окно. Он вдруг сообразил, что сражение, которое привиделось ему, было для Че Гевары последним — именно в том ущелье его взяли в плен. Так что же, подсознание выдало ему альтернативную версию событий? И этот странный мужик, Макс Морено. Фамилия казалась Сергею знакомой, но он никак не мог вспомнить, где ее слышал. Какое-то время он хмуро вглядывался в ореолы холодного, полного дождевых капель света вокруг фонарей и рылся в памяти, но, в конце концов, плюнул и лег спать.

В эту ночь ему ничего не снилось.

Вот было бы здорово, думала Юлька, если бы она и правда могла морочить головы с помощью волшебного кулона. Она тихо посмеивалась, пока доделывала партию талисманов и разбирала постель. Образ Сергея, ползущего по джунглям с винтовкой в руках и в берете со звездой, страшно веселил ее. В зубах у него была сигара. Она представляла себе пылающее революционным жаром лицо и закусывала губу, чтобы не рассмеяться вслух. Можно было бы заставить художника прожить все его картины. Можно было бы — Юлька согнулась и застонала от сдерживаемого смеха — заставить Любимую Заказчицу видеть, что она и вправду творит чудеса. А возлюбленного когда-то байкера, любителя вести задушевные беседы со своим мотоциклом — услышать, как машина отвечает ему и бодро бьет копытом, вернее, колесом. В ванной Юлька уже не могла сдержаться, хохотала в голос и плевалась зубной пастой, пока чистила зубы.

Если бы она узнала о событиях, произошедших с Сергеем, то, наверное, испугалась бы. Но Юлька ничего не знала и все еще посмеивалась, засыпая. Снились ей кролики, пауки и лисы, а еще, конечно, броненосцы.

ГЛАВА 7

ВЗГЛЯД ЧИМОРТЕ

Ятаки, октябрь, 2010 год

Зеленоглазый дух лианы вел Ильича сквозь мир мертвых, и он чувствовал, как вздыхают, сдвигаются пласты реальности. Как будто долгие годы мир балансировал в неустойчивом равновесии, словно почва в горах после затяжных ливней. И вот кто-то бросил камешек — и тысячи тонн щебня и земли, пропитанной водой, начали движение, постепенно набирая скорость и мощь, чтобы превратиться вскоре в стремительные селевые потоки, сносящие все на своем пути. Всего лишь маленький камешек, подвернувшийся под колесо на скользкой обледенелой дороге.

И где-то в глубине, куда не было ходу даже самому сильному шаману, в трясине ужаса, жадности, страсти и поклонения чужим богам, тяжело ворочался готовый проснуться зверь Чиморте.

Ильич очнулся в темноте хижины, потный и дрожащий от слабости. Он потянулся, ища воду, и кто-то вложил кружку в его руку.

— Ты приехал, чтобы убить его, — сказала Таня.

Ильич гулко глотнул. Вода была теплая и пахла железом.

— Это был бы не самый плохой вариант, — сказал он. — Но уже поздно.

— Я знаю, — в голосе Тани звучало злобное удовлетворение. — Ты не сможешь помешать мне. И не можешь убрать его.

— Уже поздно, — повторил Ильич. — Ты не понимаешь… — Таня презрительно фыркнула, и Ильич вздохнул. — Мне позволят пожить в монастыре? Нет? Тогда я останусь в Ятаки.

— Мне пора, — сказала Таня и бесшумно встала. Ее силуэт замаячил на фоне сереющего дверного проема. — Надо уйти до рассвета, не хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел.

— Особенно он, да?

— Особенно он.

— Зачем ты вообще приходила? — спросил Ильич.

— Чтоб спасти бедного учителя от злобного шамана, конечно, — с деланным удивлением ответила Таня. Тихо зашуршало покрывало, закрывающее вход, и Ильич остался один.

Майами, октябрь, 2010 год

— Дважды выпили кофе? И это все? Ты же Орнитолог, — желчно напомнил Родригес. — Специалист по цыпочкам.

— Это не цыпочка, это курица какая-то безмозглая! Ладно, на то, что она совершенно не в моем вкусе, плевать, кому интересны мои вкусы. Ладно, в первый раз она просто опоздала, а потом перевернула на меня пепельницу. Но во второй — она решила изобразить мне крики ящерицы токи. Вы знаете, как кричит токи?

— «Токи», — буркнул Родригес.

— Да. Только после этого он издает еще всякие звуки, — Орнитолог вздохнул. — Я ее даже в хороший ресторан сводить не могу — выведут. Впрочем, и не пустят, наверное… А это бы могло сработать, пожрать она любит.

— Я не понял, — процедил Родригес. — Ты что, вышел на связь, чтобы пожаловаться?

— К тому же у нее несчастная любовь, это осложняет, — продолжал изливаться Орнитолог, почти не слыша начальства. — И, судя по тому, как мечется бывший дружок, наша милая девочка пустила в ход броненосца. Она со мной дружит. Так что я все подробности уже наизусть знаю, включая цвет его глаз. Скоро она поведает мне размер… — Орнитолог плюнул.

Но Родригес не испытывал ни капли сочувствия.

— Так форсируй, — сухо сказал он. — За волосы и в пещеру. Женщинам это нравится. Мне что, учить тебя?

— С этой не выйдет. Взбесится. Я от нее тогда не то что предмет, стакан воды не получу. Так я хотя бы в курсе ее несчастной личной жизни, есть шанс удачно поймать момент. Возлюбленный, кстати, художник, малюет картины с команданте, — насмешливо добавил он. — Хотите, прикуплю вам для кабинета?

К удивлению Орнитолога, по лицу Родригеса не скользнуло и тени улыбки. Старик, напротив, нахмурился и забарабанил пальцами по столу.

— А прикупи, — неожиданно сказал он. — Только сделай вот как…

Родригес оборвал связь и зашагал по кабинету. Если Боливия чему и научила его, то тому, что в таких делах случайностей не бывает. До сих пор он готов был игнорировать отношение этой Морено к кому бы то ни было. В конце концов, Орнитолог все равно возьмет свое. К тому же с той стороны никаких чувств к девчонке не просматривалось, и, значит, помешать ему этот парень не мог. Но пристрастие к портретам Че Гевары настораживало. Родригес не верил в простые совпадения. Стоило хотя бы присмотреть за этим типом, а в идеале — держать под рукой, на случай, если русский художник и есть следующий…

Он помнил дикий взгляд сержанта Терана и военного хирурга, когда те услышали приказ ампутировать кисти расстрелянного команданте. И удивление болванов из аргентинской полиции годом раньше — ну надо же, в досье Че нет отпечатков пальцев! Да его люди могли спереть не то, что отпечатки — весь полицейский архив, и никто бы ничего не заметил. В Мехико его человека и вовсе подпустили к досье за мелкую взятку. В Вашингтоне было сложнее,