Этногенез-2 - Елена Кондратьева

Скирос — это островок где-то в Греции. Давно — видимо, лет сорок назад.

— А почему уехали?

В его глазах я вижу тени воспоминаний. Все-таки зацепил я центуриона, камушек сдвинулся — волна делает свое дело. Его лицо невозмутимо и спокойно, но что-то изменилось. Самые яркие воспоминания обычно связаны с детством. По себе знаю.

…Когда я лежал в постели после пожара и ничего вокруг не слышал, пришел Луций. Сначала я не хотел его даже видеть — забурчал и отвернулся, накрывался с головой одеялом… Смешно. Гудящая тишина и ветерок, теплый и белый, долетающий из двери, — и мой старший брат, стоящий возле кровати. Я не видел Луция, я сидел в душной красноватой темноте наброшенного на голову шерстяного одеяла, но знал, что брат стоит рядом. Почему я злился? Не знаю. Я ничего не слышал, я оглох — и в этом был виноват весь мир. И мать, и отец. И даже раб, наливающий воду из кувшина, — я ударил его по руке, чашка выпала — я видел, как она падает — всплеск воды! — она ударилась об пол и с неслышным мне звоном укатилась под кровать.

А потом я снял одеяло и осторожно выглянул. От яркого света после темноты одеяла вокруг сияли цветные полосы. Луций — почти взрослый, спокойный. Он улыбнулся одними глазами и протянул ладонь, закрытую другой ладонью. «Смотри, Гай». Его губы не шевелились, но я помню, как услышал эти слова. Я против воли вытянул шею. Что там? Ладони оставались неподвижны. На коже лежит светлый контур от окна. В теплом воздухе кружится золотистая пыль. «Смотри». Он убирает ладонь — медленно, осторожно. Там…

Я моргаю.

— …легат?

Центурион наклоняет голову на левое плечо, как делают большие собаки. Взгляд внимательный.

— Мне нужно идти. Распорядиться насчет раненых.

— Конечно, — говорю я.

Он кивает и начинает подниматься.

— Один вопрос, центурион.

Он замирает, теперь действительно озадаченный.

— Легат?

— Что вы натворили?

В глазах мелькает нечто странное, тут же исчезает.

— Я не понимаю.

— Вы плюнули кому-то в кашу? Переспали с женой префекта лагеря? Что?

Ноздри Тита раздуваются, но он берет себя в руки.

— Ну должна же быть причина, — говорю я. — Как такой крутой и заслуженный старший центурион, как вы, оказался на такой жалкой службе, как сопровождение и охрана нового легата… во главе всего двух десятков солдат? Не слишком почетное назначение, верно? Просто катастрофа. Обычно для такой ерунды выделяют одного из младших центурионов.

— А если я сам вызвался? — спрашивает Волтумий с интересом. Кажется, его начинает забавлять моя настойчивость.

Я хмыкаю.

— Тогда вы — идиот. Я, может быть, очень давно служил младшим трибуном, но кое-что я все-таки помню. Командовать таким караулом — почти то же самое, что командовать водовозами… ну, или палаческой командой. Не слишком почетно. Верно?

Тут я смотрю на Волтумия и думаю: да нет, не может быть…

— Вы что, серьезно? — говорю я. — Да ну…

— Палаческой командой я тоже командовал, — говорит Тит Волтумий негромко. — Не самое приятное было назначение, легат.

— И? — говорю я.

— Я принес клятву повиноваться, — говорит Волтумий. Конечно. Воинская присяга, ее дают раз в год.

— Хватит, центурион. Что вы сделали?

— У нас с префектом лагеря Эггином, — он усмехается половиной рта, — некоторые разногласия, легат. Поэтому я получаю самые лучшие назначения, какие только можно отыскать.

Моя шутка насчет «жены префекта лагеря» оказалась опасно близка к истине. М-да. Дела.

— Подайте жалобу, — предлагаю я.

Это вариант. Выше префекта лагеря в Семнадцатом легионе — только я, его командир. Волтумий усмехается, потом говорит:

— Не думаю, что это необходимо, легат. Разрешите идти?

Выпрямляется.

— Легат?

Я вздыхаю. Вот упрямый сукин сын. Так и не ответил на мой вопрос. Встаю и смотрю на Волтумия. Долго смотрю. Угловатый булыжник с янтарно-желтыми глазами. Центурион стоит навытяжку. Невозмутимый, как… Он может так стоять неделю. Интересно, что у них там за разногласия с префектом лагеря?

— Вы понимаете, старший центурион, что, раз я командую теперь Семнадцатым, я должен знать, что творится в моем легионе? Отвечайте!

— Да, легат. Понимаю, легат.

Сукин сын!

— Еще раз: что у вас происходит с префектом лагеря Эггином?

Волтумий молчит. В воздухе кружится пыль. Где-то в доме передвигают нечто тяжелое, я слышу грохот и нетерпеливые голоса.

— Тит, я жду.

— Это личное, легат.

Я могу приказать ему отвечать. Я могу лишить его половины жалованья за год — и все равно ничего не добьюсь. Он хороший солдат, этот Волтумий, и хороший центурион. Но мне придется очень постараться, чтобы он мне что-то сказал. Легион — воинское братство, там свои законы. Так что сейчас мне придется отпустить Тита, так ничего и не узнав.

Первое правило военачальника: если не уверен, что приказ выполнят, — не отдавай его. Это бьет по авторитету.

— Хорошо, Тит, — говорю я. — Спасибо, что составили компанию. Можете идти.

Когда шаги центуриона затихают вдали, я пытаюсь понять, что я сделал не так. Кажется, ничего такого, все в порядке — но остался некий осадок. Как в чаше, куда налили плохо процеженное вино. Луций, Луций, во что я ввязался? Ну какой из меня, к подземным богам, легат?

И зачем тебе только понадобилось умирать?!

Из открытого окна слышен городской шум.

Глава 5

Однорукий

Перед обедом я беру двух рабов в качестве носильщиков и отправляюсь в бани. Ализон выстроен в основном из кирпича — в то время как Рим уже давно мраморный. Варваров в городе столько, что, кажется, это они нас завоевали, а не наоборот. Везде римские патрули — и солдаты в основном регулярных легионов, а не ауксиларии.

Все римские города похожи. Pax Romana — Римский мир начинается с самого простого. Каждый гражданин Рима имеет право, где бы он ни находился, на следующее:

Бесплатные общественные бани с горячей водой и оливковым маслом. Потом — холодный бассейн, где можно освежиться и провести время в беседе;

Базилика, где заключаются сделки и проводятся суды. Там же можно найти юриста, чтобы составить жалобу и завещание, подать иск или нанять адвоката;

Театр, где играются комедии и трагедии, в основном греческих авторов, но иногда и римских — вроде Теренция, сделавшего для римской драматургии то же, что Гай Марий сделал для римской армии. А именно: оторвал ее от обоза — от греков, и приучил быть подвижной, как молния.

Рынок, где предлагают свои услуги все, кто не попался