Зазеркальная Империя. (Трилогия) - Андрей Юрьевич Ерпылев

ли не по щиколотку валенки... Только хлеб и соль пришлось купить в магазине у скучающей тол стой продавщицы, равнодушно читающей за прилавком какую-то растрепанную книжицу, на мягкой обложке которой полуобнаженную красотку страстно обнимал жгучий латиноамериканский мачо. И все это богатство — за обычный серебряный полтинник! Нужно было видеть, как загорелись глаза у пожилого очкастого торговца, только что дремавшего с открытыми глазами — у его прилавка покупателей что-то не наблюдалось вообще, — едва он завидел шлепнувшуюся перед ним на тряпку монету. Каким-то шестым чувством Чебриков вмиг уловил, что это — коллекционер из завзятых и его уже просто так не отпустит. Услышав цену и сопоставив ее с цифрами, только что виденными на ценниках, граф, словно заправский биржевой маклер, смело поднял ее впятеро и тут же понял, что продешевил: нумизмат — так, вроде бы, называют сдвинутых на всякого рода медяках — тут же вытащил из-за пазухи ворох мятых купюр, отсчитывая требуемую сумму...

Теперь жить стало веселее, особенно если принять во внимание еще не менее четырех-пяти десятков кругляков разного достоинства, побрякивающих в кармане! Там даже памятный рублевик есть — к десятилетию правления его императорского величества Николая Александровича. Наверняка еще дороже обойдется. Это если не считать двести пятьдесят рублей золотыми пятерками и десятками в бумажнике. Эх, жизнь моя жестянка, как говорят блатные! А еще стреляться хотел не далее чем утром, идиот малахольный!

А это что? Книжная лавка? Может, найдется что-нибудь по истории этого проклятого, перевернутого вверх тормашками мира?

* * *

Пенсионер Колосков тоже летел домой словно на крыльях, едва дождавшись ухода странного прохожего, продавшего странную монету буквально за копейки, чтобы покидать в видавшую виды сумку свое барахлишко.

Егор Кузьмич считался в городе нумизматом со стажем, хотя в последнее время был вынужден потихоньку распродавать свою коллекцию по причине черных времен, наступивших после кончины дражайшей половины, Елизаветы Александровны, прошлой осенью, да и вообще... По мерзости жизни, не располагающей к занятию нумизматикой и прочими возвышенными материями... Продавал на барахолке он, конечно, всякую ерунду: сердце кровью обливалось трогать самое ценное, собранное с огромным трудом и напряжением всего семейного бюджета в относительно сытые доперестроечные годы. Жорка Конькевич, Борода, давно уже зуб точит и на рубль Иоанна Антоновича, и на сибирский пятак 1763 года с гуртовой надписью, и на пробный никелевый пятнадцатикопеечник 1916-го... Нет, пока с голоду еще не помирает, шиш ему, шустрому!

Что же за невидаль сегодня с неба свалилась? Серебро — это точно, не обманка какая! Серебряный полтинник. Никакой это не новодел, это просто так, чтобы лоха провести, Кузьмич плел странному мужику околесицу. Не на коленках делан, видно качество за версту. Для специалиста, конечно... Эмигрантский выпуск? Похоже на то. Откуда в России мог взяться Александр IV, да еще бритый, похожий на актера Броневого, Мюллера из «Семнадцати мгновений»? Да и дата «1989»! Только эмигранты на такое могли отважиться... Уж не знаю, как в Союз попала такая вещь. Вещь «тяжелая»...

Надо будет к Жорке наведаться... Как там его телефон рабочий: 34-45 или 45-34? А, ладно, спрошу, язык не отвалится...

6

Телефонный звонок оторвал Николая от листа дрянной серой бумаги, девственную чистоту которого он, покрывая строчками насквозь казенного содержания, с переменным успехом пытался нарушить уже целый час. Нельзя сказать, чтобы на этот раз капитан не был рад перерыву в работе. Писал-то он вовсе не сочинение на тему: «Где я провел лето», а рапорт по поводу безвременной, причем явно насильственной, кончины уже второго фигуранта по «опиумному делу».

— А не ты ли сам ему шейку-то цыплячью свернул, Александров? — спросил с нехорошей такой усмешечкой Каминский, когда, выплеснув все имеющиеся запасы сквернословия на то краснеющего, то бледнеющего опера, отпустил было его восвояси.

Именно эта усмешечка и не давала покоя Николаю. «Опиумное дело», естественно, забирали в область, а то и выше, а капитана Александрова, как оказавшегося неспособным обеспечить безопасность фигурантов и тем самым практически заведшего следствие в тупик, от него соответственно отстраняли. Что ж, не впервой. Осталось лишь формальности соблюсти.

Формальности как раз сегодня давались с трудом. Что-то мешало закончить, как обычно, казенную отписку, что-то грызло, словно червячок-древоточец, по ошибке природы забравшийся в вовсе не ему предназначенную среду. Никак не давала покоя кличка Князь, не слышанная еще ни разу... Чем-то веяло от нее странным и непонятным. Ну Крест какой-нибудь, ну еще что-нибудь короткое и увесистое, но Князь... Положим, от фамилии Князев или Княжко происходит — это возможно. Но, товарищи, маловероятно, чтобы уголовники, люди не без юмора и здравого смысла, дали такую, мягко выражаясь, громко звучащую кличку какому-нибудь обычному гопнику... Судя по погонялу, зверек обрисовался не из мелких... Причем с зубками отнюдь не маленькими. Головенку-то засранцу свернул одним движением, не откручивал: судмедэксперт сказал, как отрубил, без вариантов. Что-то нехорошее здесь вырисовывается.

Занятый своими мыслями, капитан совсем забыл про рапорт и поэтому, услышав телефонный зуммер, с готовностью, если не сказать с радостью, отложил шариковую ручку, хоть и новую, но с уже погрызенным от литературных потуг полистироловым колпачком, и поднял трубку.

— Александров.

— Привет, Коля, как дела? — затараторил в мембране знакомый захлебывающийся голос. — Ты вечером свободен сегодня? У меня тут...

Жорка, зараза. Опять, поди, какой-нибудь сабантуй намечается с присутствием прекрасного пола, а от Александрова, как обычно, требуется «горючее» в первую очередь, а во вторую, естественно, это самое... Ну, понятно что...

— Вполне... — рассеянно ответил Николай, но тут же спохватился: — Но предупреждаю сразу...

— Да ты не понял, Коля! Ты, это... — снова зачастил Конькевич. — Ты просто так приходи...

«Про мои проблемы узнал, что ли? — подумал Александров. — Откуда?»

— Зайду, конечно. Уговорил. С собой-то взять что-нибудь?

— Как хочешь... Главное — приходи, не забудь, я жду.

Николая словно обожгло: за вчерашний день, наполненный треволнениями, и сегодняшнее хмурое во всех отношениях и ракурсах утро он совсем позабыл о загадочном червонце, тьфу, империале этом. Видимо, Жорка уже что-то надыбал, однако не говорит напрямую, конспиратор хренов, стережется. Хотя вообще-то правильно стережется: телефоны вполне могут прослушиваться — не в бане, чай, установлены!

— Ладно-ладно, жди после восьми. Закуску готовь! — как можно жизнерадостнее закончил он. — Все, отбой, дела поджимают.

Осторожно опустив треснутую и замотанную синей изолентой трубку на рычаги своего старенького городского, Николай еще долго смотрел на него, не торопясь возвращаться к писанине. Дела, конечно, не поджимали...

Телефон, стоящий рядом с городским, в свою очередь взорвался длинной трелью. Господи, ну не сейчас...

— Александ...

— Сидишь, Александров, пишешь,