Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Олег Кашин

БОЛЬШОЙ СТИЛЬ

Некрологи и панегирики

Bibliografische Information der Deutschen Nationalbibliothek:

Die Deutsche Nationalbibliothek verzeichnet diese Publikation in der Deutschen Nationalbibliografie;

detaillierte bibliografische Daten sind im Internet über http://dnb.dnb.de abrufbar.

ISIA Media Verlag, Leipzig 2025

Обложка и иллюстрации: Александр Петриков

Верстка: ORDEN COMPANY Ltd, Praha

Alle Rechte vorbehalten

© Олег Кашин, 2025

© ISIA Media Verlag, 2025

Printed in Germany

ISBN 978-3-68959-131-1

Немного неймдроппинга от автора

Настоящая русская публицистика родом из критики — конечно, литературной прежде всего, и, читая «Историю русской общественной мысли» Иванова-Разумника, ты довольно быстро перестаешь удивляться тому, что любые манифесты и концепции желаемого для России будущего звучат глуповатыми трещотками в сравнении с как будто низким жанром рецензий и писательских полемик; даже и большевики в своем идеологизированном каноне рядом с Герценом на место философа национального освобождения и возрождения ставили Белинского, а не (а вот даже не знаю, кого — кто у нас хотя бы формально сравнимый с ним политический мыслитель в те же времена?) кого-то из мира чистой политики. Русская эмиграция ХХ века — прошедших десятилетий, наверное, достаточно, чтобы признать, что «Комментарии» Георгия Адамовича пережили политические размышления условного Маклакова или кого-то из того же ряда. Оттепельные дискуссии советских лет — не о решениях партсъездов же спорили, и, вспоминая «Новый мир» Твардовского, мы, конечно, первым назовем «Один день Ивана Денисовича» — но что вторым? Лицо журнала и, как следствие, его место в истории определил отдел критики, а вовсе не проза, за единичными исключениями довольно невыразительная. То же и в перестройку — никто не вспомнит авторов, бившихся за хозрасчет или «возвращение к ленинским нормам», а Юрий Карякин со «Ждановской жидкостью» запомнился так, что и в следующей эпохе именно ему выпало оказаться на знаменитой телевизионной трибуне, чтобы сказать «Россия, ты одурела».

Многих постсоветских публицистов, и меня тоже, учил писать Александр Тимофеевский — блестящий автор, дебютировавший в позднесоветские годы как кинокритик, и, очевидно, им бы и оставшийся, если бы не пришла свобода. На рубеже нулевых и десятых лучшую публицистику тогдашней России писал в совсем не политической по замыслу «Афише» Юрий Сапрыкин, в моей юности — знаменитый музыкальный рецензент. Не пытаясь встать в один ряд с великими, я, политический публицист по основному роду занятий, не вижу смысла скрывать свои амбиции критика, имея, наверное, в виду, что суетное, пусть это даже война, уйдет и забудется, по крайней мере, в деталях, а то, что казалось необязательным для политического взгляда, вдруг окажется гораздо более точной приметой и характеристикой времени.

Я никогда не занимался этим системно, но, готовя свои тексты для ISIA Media Verlag (книга «Ничего хорошего» вышла в этом издательстве, спасибо ему, в 2024 году), я то и дело откладывал в сторону свои рецензии и отзывы на какие-то книги, фильмы, даже телевизионные сериалы, заметки по случаю о деятелях поп-культуры от Аллы Пугачевой до Михаила Круга, и вдруг заметил, что их скопилось довольно много, и если собрать эти тексты вместе, получится не менее захватывающее повествование, чем политический дневник. Увлекаясь советским прошлым, я несколько раз обращался к незаслуженно забытым именам, имеющим, на мой взгляд, значение в том числе и для того, чтобы понять, где мы сейчас и что с нами. Книгу открывает очерк о Леониде Леонове — и если говорить о моих амбициях, честно скажу, что хочу и считаю достижимым добиться возвращения этого писателя в русский литературный канон на правах полноценного классика.

«Новый мир» шестидесятых мы вспомнили, надо вспомнить и оппонировавший ему «Октябрь», и знаете ли вы, что ответсеком в этом одиозном органе советских консерваторов трудился будущий создатель легендарного эмигрантского «Континента» Владимир Максимов, и как интерпретировать его метаморфозу — это погоня за конъюнктурой или последовательный нонконформизм? Я выбираю второе, считая, что быть сталинистом при Хрущеве — это вообще-то не сервильность, настоящий лоялист оттепели — это как раз Евтушенко, о котором у меня здесь тоже есть статья.

Ну, как статья — некролог. Так получается, что этот почтенный и как будто очень формальный жанр во многих случаях дает единственную возможность взглянуть на человека заново, понять его, пусть и запоздало. Урок лимоновской «Книги мертвых» мне кажется важным для русского публициста, и, отзываясь на смерть пережившего свое время советского номенклатурщика или, наоборот, своего знакомого незнаменитого военкора, погибшего на украинской войне, я пишу не столько о них, и хотя сложившиеся требования к надгробному слову, вероятно, мешают автору чувствовать себя свободно (а без свободы — какая может быть честность?), мне кажется, преодолевать эту несвободу я научился, не говоря при этом о своих умерших героях ничего, чего я не сказал бы им при жизни; на этот счет у меня есть документальное доказательство — текст на смерть Аркадия Бабченко, опубликованный еще до того, как мы узнали, что его убийство было инсценировкой, и что он жив.

Но все же я автор политический, и, выбирая свои рецензии для этой книги, я увидел, что за последние годы я не пропустил ни одного документального фильма о Путине, а наснимали их прилично — и сервильные придворные хроникеры типа знаменитого ныне Павла Зарубина, и разочаровавшиеся лоялисты, такие, как Виталий Манский, и «полезные идиоты» из-за границы — сам Оливер Стоун. Каждый фильм подробно мною отрецензирован, и читать это подряд — ну, такой учебник по агиографическому кино, и кто его еще напишет. В том же разделе я рассуждаю о большом стиле путинской эпохи, возможен ли он, существует ли — и, перебирая главные приметы отечественной культуры этих лет, я встаю перед выбором между казенными концертами с Лепсом на Красной площади и отчаянными перформансами акционистов и отказываюсь делать выбор — эпохе принадлежат и те, и другие, и название книги «Большой стиль» — оно на самом деле обо всех, даже о группе «Звери» и о Монеточке.

Моя прошлая книга имела подзаголовок «От начала войны до похорон Навального», и многие читатели писали мне, что ждут второго тома — «От похорон Навального до конца войны». Им эта книга может показаться легкомысленной — имеет ли смысл вспоминать сериал «Оттепель» или экранизацию «Мастера и Маргариты», когда в стране такое. Я считаю, что имеет, и пусть эти некрологи и панегирики тоже станут документальным свидетельством тому, чем жила Россия в предвоенные и военные годы. Помнить нужно все и всех.

А лучших времен — дождемся.

I. ДОПОЛНЕНИЯ К КАНОНУ

Леонид Леонов

Допустим, Булгаков доехал до Батума, не было той телеграммы, никто не догнал его в Туле, не остановили, все прошло благополучно, и пьесу о молодом Сталине поставили во МХАТе, и дальше все как полагается, Сталинская премия, переделкинская дача, кремлевская больница, дружба с Фадеевым, война и эвакуация, антифашистская (антинемецкая, конечно) публицистика, потом несколько лет послевоенного молчания, а, скажем, в пятьдесят девятом — чуть переработанное «Собачье сердце» в «Новом мире». Равнодушие критики и распространяемое в списках стихотворение Евтушенко о том, как сверх меры благополучный писатель первой военной зимой в Чистополе купил на базаре целую бочку меда, за которой стояла очередь несчастных со стаканчиками и баночками.

Неумершего Булгакова не любили бы, конечно. И давняя пьеса о Сталине, и даже «Дни Турбиных», со Сталиным же ассоциирующиеся (да и не только с ним — старый замшелый МХАТ, а в моде-то «Современник»), и переделкинское помещичье благополучие, и байки вроде