Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Алиса Кусти

Dendrarium. Пять садов заключенного Дегтярёва

© Алиса Кусти, 2026

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Individuum ®

Поиск – каким бы он ни был – похож на движение по реке. Отчалив на лодке от берега, мы как будто точно знаем, что именно ищем. Но стоит отплыть чуть дальше, и цель все сложнее удержать в уме. Мы смотрим по берегам, разглядываем дно сквозь толщу воды, рискуя пропустить излучину реки, к которой еще недавно так стремились. Проживая новое, мы необратимо меняемся, подвергаем сомнению цель поиска, но не его смысл. Мы оказываемся совсем не там, где планировали. Мы находим – но иногда совсем не то, что искали. Иногда нам хватает храбрости назвать это победой, а не поражением.

Пролог. В ожидании бури

В ночь с 8 на 9 сентября 1929 года из Соловецкого лагеря бежали трое заключенных. Бушевала буря, лил дождь, на небе ни одного светлого пятна. Беглецы пересекли дорогу и продолжили путь через лес. Быстро идти не получалось, ноги то и дело увязали в болоте, под дождем наплечные мешки становились еще тяжелее.

Особенно медленно двигался один из них – крупный мужчина с усами. На нем были две фуфайки, шуба и дождевик поверх, так что пот лил градом. Вскоре беглецам пришлось выйти на дорогу. Там они могли встретить надзирателей – но решили рискнуть, чтобы выиграть время. Они спешили к морю. Построить плот и, дождавшись бури, уплыть от преследователей – таким был отчаянный план.

Начинало светать. Эти трое то шли болотами, то забирались вглубь леса, пока на рассвете не выбрали место для ночлега. Прибежищем стали еловые ветки. Беглецы засыпали, и им казалось, что они слышат гудки паровоза и лай собак. Шумел лес, и чудились то звериный рев, то плач детей, то говор толпы, то тяжелые шаги преследователей.

Беглец в дождевике проснулся раньше других – голова болела, ноги ныли. Позже он оставит такую запись:

Так прошла первая ночь на свободе.

Страшно – в темную ночь в лесу и в такую погоду, в бурю, переплетенную непрерывным дождем, когда каждую секунду перед Вами может как из-под земли вырасти убийца в образе солдата, преследующий Вас с винтовкой, с помощью которой обладатель ее может Вас убить тремя, способами: застрелить, зарезать или разбить голову прикладом. В такую ночь и при таких условиях обыкновенному человеку невыносимо. Он должен сойти с ума.

Но мы были счастливы.

Мы познали в ту ночь сладость абсолютной свободы. Все, что вредно и страшно в такую ночь в лесу обыкновенному человеку, нам было полезно и приятно. Буря заглушала шум. Дождь заметал наши следы.

Там же он напишет:

Дочь милая, любимая, не плачь,

Меня убить не смеет и палач,

Я чую, мчится к нам победа вскачь,

Как лев, бросаюсь я навстречу, я вырву мой народ от палачей,

В тот миг над всеми солнышко взойдет, и твой отец, герой, к тебе придет.

И подпишется:

Божью Милостью Мы Иннокентий Серафимович Король Россiи собственною нашею рукой пишем всем, большим и малым народам Россiи[1].

Беглеца звали Иннокентий Кожевников, а стихотворение было адресовано его дочери Анне. Участник Гражданской войны, один из организаторов партизанской борьбы в тылу белых, он стал заключенным Соловецкого лагеря в 1926 году[2].

Сентябрьской ночью 1929 года он бежал в лес с Дмитрием Шипчинским и инструктором по физкультуре Артавасом Багратуни, провозгласив себя королем России Иннокентием. Призвав разоружить охрану и свергнуть власть, Кожевников даровал свободу всем узникам Соловецкого лагеря. Хронику этого побега, полного отчаяния и безумия, удалось восстановить благодаря записям, которые вели заключенные[3].

* * *

Утром беглецы двинулись в путь. Одежда промокла насквозь, а за ночь она еще и заиндевела. Развести костер не удалось, мужчины взяли мешки и покинули пристанище под елью. Небо покрылось тучами. Часов у них не было, но по шуму вокруг легко угадывалось: лагерь начал работу.

Первый день после побега прошел спокойно, по дороге трое часто отдыхали, постепенно пробираясь вглубь леса. Чтобы ориентироваться, поднимались на соседние пригорки.

В лесу было тихо, треск ветвей под ногами заставлял путников оглядываться. В следующую ночь они спали под открытым небом, на крутом косогоре. С соседней железнодорожной станции доносились разговоры людей и звуки ударов по металлу, заключенные работали в ночную смену.

Утром беглецы вновь зашагали по лесной дороге. С горы им открылся вид на остров Анзер[4]. Над поселением стояли три столба дыма, как над огромным трехпалубным океанским пароходом. В дневнике Кожевников запишет:

Анзер – кладбище людей, замученных на принудительных работах. Место – отвратительное. Но и в этом поганом месте были светлые точки…[5]

В дни блужданий один из беглецов оставит в лесу простыню с надписью:

Одному из немногих людей на Соловках, кого я научился ценить, – Дегтярёву[6].

* * *

История Владимира Дегтярёва – линия жизни, прочерченная ясно и смело, без оглядки на время и чужое мнение. Жизнь путешественника, авантюриста и натуралиста, который искал место на земле, чтобы создать свой сад.

Это история мальчика в соломенной шляпе, позирующего художнику. Вчерашнего школьника, мечтающего поступить на работу в ботанический сад. Ковбоя, вольно перемещающегося по Латинской Америке и меняющего профессии как перчатки. Мужчины, создавшего сад на месте разрушенного дома. Заключенного Соловецкого лагеря, который заявлялся к тюремному начальству верхом на козле и в красной рубахе. Агента ботанического сада, объявленного шпионом. Он был эксцентриком, мечтателем. И много кому – хорошим другом.

И все-таки представиться должна и я – Алиса. Я не помню, с какого момента для меня началась история Владимира Дегтярёва и как получилось, что последние пять лет я собираю осколки его биографии, рассеянные по всему миру. И даже больше – как получилось так, что линия жизни человека, от которого меня отделяет столетие, все эти годы влияла на мой собственный путь?

Вернемся в точку, откуда начался поиск. Это было время изменений и хаоса. В тот год я нашла и потеряла. Потеряла свое место в журналистике, нашла ни на что не похожую историю моего героя. Я знала, что когда-нибудь расскажу ее.

Мне было с чем прощаться: с любимой редакцией, с днями, которые начинались с кофе из автомата перед планеркой