Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

Но подобный же страх или боязливая осторожность обнаруживаются и при контакте с чужим, незнакомым, новым, ибо все эти удивительные феномены суть знаки той силы, которая — даже будучи священной — может представлять для нас некую опасность. На острове Целебес «если плод банана растет не на верхушке ствола, но ближе к его середине, это считается меаса… Обычно говорят, что за этим последует смерть хозяина данного дерева… Если тыква приносит сразу два плода (случай, аналогичный рождению близнецов), то и это меаса, и следствием ее будет смерть родственника того, кому принадлежит поле, где выросла злополучная тыква. Растение, приносящее подобные плоды — вестники несчастья, нужно вырвать с корнем, и никто не должен их есть» (Kruyt, цит. у Lévy-Bruhl, Surnaturel, р. 219). Как пишет Эдвин У. Смит, «странные и необычные события, редкие зрелища, незнакомая пища, непривычные приемы, новые способы изготовления вещей, — во всем этом усматривается проявление тайных сил» (цит. у Lévy-Bruhl, р. 219). На о. Тана (Новые Гебриды) виновниками всех бедствий считали недавно прибывших туда белых миссионеров (ibid., p. 182). Список подобных примеров легко умножить (ср., например, Lévy-Bruhl, La mentalité primitive, p. 27–37, 295–331, 405 sq.; H. Webster, Taboo, p. 230 sq.).

6. Табу и амбивалентность сакрального. — Далее мы увидим, в какой мере подобные феномены можно считать иерофаниями. В любом случае они представляют собой кратофании, проявления силы; поэтому их страшатся и почитают. Сакральное амбивалентно не только в психологическом смысле (поскольку оно привлекает и отталкивает), но и в плане аксиологии, ведь «сакральное» в то же самое время есть и «оскверненное» или «несущее скверну». Комментируя слова Вергилия «auri sacra fames»[4], Сервий справедливо замечает, что sacer может обозначать одновременно и «святой», и «проклятый», и «мерзкий» (ad Aen. III, 75). Евстахий (ad Iliadem, XXIII, 429) указывает на подобный двойной смысл слова haghios, которое может одновременно выражать понятия «чистого» и «грязного», «скверного» (ср. Harrison, Prolegomena to the study of Greek religion, ed. III, Cambridge, 1922, p. 59). Эта двойственность сакрального обнаруживается также у палеосемитов (ср. Robertson Smith, The religion of the Semites, ed. III, London, 1927, p. 446–454) и египтян (ср. W.F. Albright, From the Stone Age to Christianity, ed. II, Baltimore, 1946, p. 321, n. 45).

Именно с этой амбивалентностью иерофаний и кратофании и связана негативная оценка «оскверняющего» (контакт с мертвецами, преступниками и т. п.). Все «оскверненное» (а следовательно, «освященное») отличается по своему онтологическому статусу от того, что принадлежит к области профанной. А значит, оскверненные предметы и существа — по той же причине, что иерофании и кратофании — отделены фактическим запретом от сферы профанного опыта. Оставаясь в профанном состоянии, т. е. не пройдя особой ритуальной подготовки, человек не может приближаться к оскверненному или освященному объекту, не подвергая себя при этом опасности. То, что именуется табу (полинезийское слово, принятое у этнографов), и есть данное свойство предметов, действий и индивидуумов, «изолированных» или «запретных» ввиду той опасности, которую предполагает контакт с ними. В целом любой предмет, любое действие или лицо, которые изначально несут в себе (по причине собственного способа существования) некую природную силу более или менее неопределенного характера или же приобретают ее впоследствии (через «разрыв» прежнего онтологического уровня), являются или становятся табу. Морфология табу, а также табуированных объектов, лиц или действий достаточно разнообразна. В этом можно убедиться, перелистав третий том «Золотой ветви» Фрейзера, «Табу и опасности для души» (фр. пер. 1927) или познакомившись с обширными материалами у Webster’a, Taboo. A sociological study. Мы же ограничимся несколькими примерами из монографии: Van Gennep, Tabou et totemisme a Madagascar (Paris, 1904). В мальгашском языке слову «табу» соответствует термин «фади», или «фали», который обозначает «священное, запрещенное, запретное, кровосмесительное, зловещее» (Van Gennep, p. 12), т. е. в конечном счете опасное (ibid., р. 23). К фади причислялись «первые лошади, доставленные на остров; кролики, завезенные каким-то миссионером; новые продукты и товары, в особенности — европейские лечебные средства» (соль, ром, перец, йод и т. д.; р. 37). Таким образом, здесь мы сталкиваемся с кратофаниями необычного и странного, речь о которых шла выше. Это преходящие кратофании, ибо все подобные табу сохраняются, как правило, недолго: как только соответствующими предметами начинают пользоваться, хорошо их узнают и включают в структуру туземного Космоса, они утрачивают способность разрушать привычное равновесие сил. У мальгашей есть еще один подобный термин — «лоза», который словари определяют следующим образом «все, что стоит вне естественного порядка или противоречит ему; чудо, всеобщее бедствие, страшное несчастье, нарушение естественного закона, кровосмешение» (ibid., p. 36).

Феномены болезни и смерти явно попадают в категории необычного и устрашающего. У мальгашей (как и в других местах) «запреты» жестко отделяют больных и умерших от остальной общины. Запрещается прикасаться к мертвому человеку, смотреть на него, произносить его имя. Другой вид табу относится к женщине, к сексуальности, к рождению, к определенным жизненным ситуациям (например, воину запрещено употреблять в пищу петуха, убитого в бою, как и любое иное животное, умерщвленное дротиком; нельзя есть животное мужского пола в доме, хозяин которого на военной службе или на войне, и т. д. (Van Gennep, p. 20 sq.; ср. также R. Lehmann, Die polynesischen Tabusitten, s. 101 sq.; Webster, Taboo, p. 261 sq.). Во всех этих случаях речь идет о временном запрете, который объясняется концентрацией сил в известных объектах (женщина, мертвец, больной) или опасностью, которой подвергаются в данное время определенные лица (солдат, охотник, рыбак). Есть, однако, и постоянные табу: табу царя (вождя) или святого; табу имени, железа или определенных географических пунктов и районов (гора Амбондрома, к которой никто не должен приближаться (Van Gennep, р. 194); озера, реки и целые острова). В данном случае запреты связаны со специфическим способом существования табуированных лиц и объектов. Благодаря одному лишь своему сану царь является вместилищем грозных сил, а значит, приближаться к нему можно лишь приняв известные меры предосторожности; к царю нельзя прикасаться или смотреть ему прямо глаза, с ним запрещено заговаривать и т. д. В некоторых районах государь не вправе касаться земли, ибо он может уничтожить ее аккумулированной в нем силой, а значит, он должен ступать по коврам, либо его следует носить на руках и т. д. Сходными опасениями объясняются меры предосторожности, принятые при общении со жрецами, святыми, знахарями. Что же касается табуирования определенных металлов (например, железа)