Русская промышленная революция: Управленческие уроки первой половины XIX века - Глеб Алексеевич Архангельский

Другие кадеты в своих воспоминаниях рассказывают, как государь угощал их в Петергофе вишнями, позволял на руках сносить его в сани и даже «садился в наш огромный таз [от умывальника] и прикажет себя вытаскивать, только кричит "не щипаться, мальчуганы!"» Своих детей при этом государь, нежно их любя, отнюдь не баловал и воспитывал в довольно спартанских условиях [Выскочков, 482–485].

Мемуары современников и документы эпохи говорят однозначно: император лично вникал, читал от корки до корки, посещал, спрашивал, занимался, отслеживал.

Модест Корф описывает выговор, который как-то устроил ему государь за невовремя присланные важные дела. Именно там прозвучала знаменитая формулировка «Вы забыли, кажется, что я привык читать, а не просматривать, присылаемые бумаги» [Корф 1838, 106].

Хорош такой «гиперконтроль» или плох, «правилен» или «неправилен»?

Четверть века моего бизнес-консультантского опыта однозначно свидетельствует: лучше переконтролировать, чем недоконтролировать.

Включенный личный контроль за множеством вопросов и деталей с высокой вероятностью выигрывает. Теоретически правильное «делегирование полномочий» на практике часто приводит к плачевным последствиям.

В фондах Горного департамента среди крупных вопросов управления заводами и рудниками мы видим дело «О разрешении чиновникам горного и лесного ведомства носить длинные панталоны».

Министр финансов входит с представлением государю о таком разрешении, государь рассматривает и одобряет. Перебор с контролем и личным участием? Возможно. С другой стороны, в том же деле мы видим вполне содержательный для управления мотивацией госслужащих вопрос «О непредставлении к наградам два года сряду одних и тех же чиновников» [РГИА 47–2–82].

Но вот эмигрант Гоголь, сочинивший «довольно грязную фарсу, которой все достоинство состоит в карикатурных портретах провинциальной жизни» [Корф 1838, 505], пишет государю из Рима о своем бедственном положении. И получает от государя лично, не из госбюджета, 5000 руб. серебром.

Это тоже личный контроль, личное внимание и готовность первого лица лично погружаться в «мелкие» вопросы. А личное внимание, и материальное, и в теплой утешающей переписке, к умирающему Карамзину? А материальная помощь нуждающимся семьям декабристов? [Карнович, 12].

Вспомню еще закрытие за госсчет огромных, больше ста тысяч рублей, долгов Пушкина, пенсионное обеспечение его жены и детей и издание за госсчет полного собрания сочинений. Тоже, кажется, проявление личного контроля и личного внимания императора к вопросам, которыми с точки зрения любой рациональной оргструктуры совершенно не обязано заниматься первое лицо государства [Архив опеки Пушкина].

Об отношении императора к членам своей команды биограф говорит:

Император Александр был довольно непостоянен в своих личных отношениях, на благосклонность его нельзя было твердо полагаться. Совершенно иным был император Николай.

У него не было любимца, который имел бы такое влияние, какое имел Аракчеев. Если кто-либо заслужил однажды его милостивое внимание, тот мог рассчитывать на его благоволение до тех пор, пока не лишался по собственной ошибке.

Стоит припомнить выдающееся значение и доверие, которым пользовались в продолжение всего царствования императора Николая князь Волконский, граф Бенкендорф, граф Орлов, граф Дибич, князь Паскевич, князь Меншиков, князь Чернышев, граф Клейнмихель, граф Киселев, граф Нессельроде, граф Канкрин и многие другие государственные деятели того времени [Шильдер, 235].

К характеристике, данной Шильдером, стоит добавить еще возвращение из ссылки такого крупнейшего государственного деятеля, как Сперанский.

Одна из важнейших характеристик лидера и правителя – кого он оставил после себя, кого воспитал себе в преемники. Этот великий исторический экзамен совершенно провалили Петр I и Сталин, оставившие после себя свору бездарностей.

Император Николай Павлович много лет системно занимался воспитанием наследника. В теоретическом плане – литературу преподает Жуковский, финансы – министр финансов Канкрин, законодательство – Сперанский и т. д. [Корф 1838, 92]. Привлечены лучшие в своих областях умы страны.

В практическом плане – две больших поездки по России и Европе, своего рода «преддипломная практика», с обширной программой изучения дел на местах и ежедневной перепиской наследника с отцом [Переписка цесаревича; Венчание с Россией].

В этой переписке наследником, будущим Александром II Освободителем, поднимается множество практических вопросов – Ижевским заводам не хватает персонала, не перевести ли сколько-то людей с Тульских? Здешние купцы-старообрядцы полезны торговле и промышленности, но скорбят от гонений на их веру, можно ли что-то с этим сделать? Вот тут невредные малые декабристы, может быть, их уже уместно помиловать?..

Император Николай Павлович обстоятельно отвечает на все эти вопросы. Сейчас бы сказали – «в стиле коучинга и наставничества». Терпеливо выращивает будущего весьма достойного государя, который реализовал все то, что не успел сделать его отец. Вскоре подключает наследника к участию в заседаниях Госсовета. Назначает его руководителем Комитета по строительству Санкт-Петербурго-Московской железной дороги – крупнейшего инфраструктурного проекта эпохи.

В заключение характеристики императора Николая Павловича как лидера и руководителя нельзя не привести его письмо к 63-летнему на тот момент министру финансов Егору Францевичу Канкрину.

Cегодня только узнал я, любезный Егор Францович, что нехотя я был причиной одного обстоятельства, которое справедливым образом должно было вас огорчить.

Не видав вас столь долго, лишён был я возможности условиться о намерении моём ближе узнать порядок дел Департамента государственных имуществ, для чего полагал начало года самым удобным временем.

Приказав С. С. Танееву уведомить вас о сем намерении, мне и в мысль не приходило, чтобы для сообщения сего стали вас тревожить без всякой нужды среди ночи! – тогда как ничто не мешало исполнить сие в обыкновенное время; но так как начальник отвечать должен за своих подчинённых, то я охотно принимаю грех на себя и винюсь искренно пред вами в невольной вине.

Но еще менее того вы должны были принять сие странное объявление моей воли как некий знак неудовольствия моего, и это всего бы мне было прискорбнее.

Вы, надеюсь, знаете, с давних пор моё к вам уважение: одиннадцать лет наших личных сношений обратили оное, могу сказать по истине, в искреннюю к вам дружбу и благодарность – и в этом ли расположении к вам мог бы я решиться нанести вам какую-либо неприятность?

Надеюсь, что вы меня довольно хорошо знаете, чтоб к моим слабостям и недостаткам не причитать гнуснейшего из всех пороков – неблагодарности.

Надеюсь, что после сего чистосердечного объяснения удалось мне рассеять в вас и тень сомнения в тех искренних чувствах дружбы и признательности, с которыми навсегда пребуду к вам искренно доброжелательный.

Н.

Санкт-Петербург, 5 января 1837 г. [Канкрин, 483].

Отметим уважение к времени ближайшего сотрудника, которое здесь проявляет самодержавный абсолютный монарх. Далеко не всегда такое уважение проявляют современные управленцы, в теории гораздо менее самодержавные и абсолютные.