Рильке жив. Воспоминания. Книга 2 - Морис Бетц

Прежде чем закончить, я должен рассказать Вам о третьей книге. Выдернув ее вчера откуда-то снизу, я привел в движение огромную гору почтовых отправлений, скопившихся здесь за время моего бесконечного отсутствия. Автор этой «Елены у крепостных валов»[45] живет, кажется, в Вашем доме; Вы должны его знать. Он также побаловал меня тем, что написал отрадные слова в своей книге, которую я с увлечением пролистал (почему у меня иногда возникало подозрение, что это псевдоним и что это имя, Рауль Безансон, было написано женским пером?). Подвижное, изменчивое чувство блуждает по этим страницам; и порой с какой-то усталостью оно оседает на стихах… В любом случае, я прошу прощения у любезного автора, если он Вам знаком, что до сих пор не поблагодарил его…

Рильке ошибочно истолковал верное впечатление: Рауль Безансон не был женщиной. Но усталость, которую Рильке почувствовал в этих стихах, была настоящей; у нее были другие причины.

Письмо заканчивалось следующим образом:

Мое новое и на всю зиму полнейшее одиночество напоминает мне обо всех возможностях, которыми я не воспользовался в достаточной мере во время моего пребывания в Париже. Например, я бы хотел видеть Вас чаще! Вряд ли стоит особо подчеркивать, что эти строки в той же мере адресованы и Вашей жене; это, пожалуй, самое малое, что я могу сделать, чтобы достойно занять то место, которое она отвела мне своей гостеприимной добротой. А Вы, мой дорогой Бетц, надеюсь, хорошо понимаете, что под плотной завесой моей молчаливости все еще скрывается тот самый дружеский интерес, который я всегда питал к Вам.

Искренне Ваш

Рильке.

Возвращения, встречи, расставания. Почему мы так слабо осознаем эти моменты, когда переживаем их? Всякий раз, когда я перечитываю эти строки, когда этот листок с лёгкой дрожью шелестит в моей руке, мне не верится, что он вот так мог уйти, не догадываясь, что больше не вернется, что те долгие часы, которые мы провели вместе, будут последними, неотвратимо последними…

Признание Рильке

Долгие месяцы молчания разделяли нас, но Рильке знал, что это было деятельное молчание, в котором продолжали раскрываться образы, созданные его воображением, а сами «Записки Мальте Лауридс Бригге» приближались к той прозаической стороне жизни – довольно банальной и обремененной множеством материальных забот, – которую представляет собой печать и издание книги.

Кстати, Рильке с нетерпением ждал издания французского «Мальте» и упоминал о нем в письме к своему польскому переводчику Витольду Гулевичу от 10 ноября 1925 года:

Хотелось бы, чтобы Вы дождались французского «Мальте», прежде чем давать окончательное «одобрение» польскому тексту. Теперь он полностью соответствует требованиям и, учитывая точность и последовательность его формулировок, возможно, помог бы Вам прояснить смысл отдельных отрывков, которые все еще вызывают сомнения, в первую очередь это касается взаимосвязей слов. Полагаю, что многое из того, что оставалось непонятным на немецком языке, уже не вызовет у Вас затруднений. Я полностью доверяю французскому переводу, который должен быть опубликован до Рождества.[46]

Но уже в начале этой зимы плохое самочувствие, ускорившее его отъезд из Парижа, вынудило Рильке впервые остановиться в санатории Валь-Монт. Он описал свое недомогание в длинном письме от 21 февраля 1926 года к парижской подруге г-же М., из которого становится ясно, что речь шла не просто о «человеческой усталости», как предположила корреспондентка, пытаясь объяснить его внезапный, молчаливый отъезд.

Нет, это расстройство, это недомогание, внезапно охватившее меня в Париже, имело очень серьезные причины, которые трудно объяснить; мои самые давние и лучшие друзья утомили меня, и даже сама дружба внезапно показалась мне чем-то непосильным.

Я больше не мог, не желал этого – и это тот самый я, который с тех пор, как начал понемногу осознавать способности своего сердца и разума, не ведал более соблазнительного удовольствия, чем отдавать себя тем, чьи прикосновения и истинное присутствие я особенно ощущал. Это препятствие казалось мне глупым и почти невероятным, и все же я был так глубоко поражен им, что в тот самый момент, когда самые дорогие отношения показались мне непосильной ношей, моя давняя и надежная радость во мне угасла – та, что дарила мне одиночество, «звучное одиночество», о котором пел Сан-Хуан де ла Круз.

Мой отъезд из Парижа, отвлекающее от дел путешествие и, наконец, возвращение в старую башню ничего не изменили в этом мрачном состоянии – вот почему я бежал в Валь-Монт где-то 20 декабря, веря в возможность найти корень своих страданий в патологических внутренних изменениях, которые сумел бы обнаружить врач. Он все еще пытается разобраться в этом…

Мое тело так тесно связано с моими наивысшими взлётами! Оно – лишь теплокровный представитель моей души, все его простейшие удовольствия способствовали развитию моих познаний о Высшем; я никогда не принадлежал к числу тех, кто мог обогатить деятельность своего духа вопреки телу и, так сказать, без его ведома. Если мне и позволялось несколько раз подняться на небеса, то только благодаря тому, что оно подготовило тайную анатомию крыльев; моей душе оставалось лишь доверится им и простодушно не чувствовать их тяжести. Поэтому не исключено, что телесная беспомощность обернется для меня ощутимым недостатком, физическим бременем…

Что мы знаем о миллионах безымянных клеток, которые постоянно составляют это мимолетное настоящее? Чтобы серьезно нарушить наш сложный организм., достаточно того, чтобы парочка из них проявила рассеянность или чтобы одна из них влюбилась в небытие… Но от чего я, на самом деле, страдаю? Я злоупотребляю Вашей добротой ко мне, дорогой друг, когда прибегаю к такому самолюбивому и жалкому рассказу. Я лишь хочу убедить Вас, что пренебрег Вами не из какой-то прихоти, а в результате настоящей катастрофы, которая произошла на самом краю моего бессознательного и жертвой которой я до сих пор являюсь. Существо, пережившее жестокое разочарование, могло бы оказаться в подобном состоянии: но со мной ничего подобного не случилось. Разочарование по-прежнему остаётся самым маловероятным из всех непредвиденных обстоятельств, которые может подкинуть мне жизнь; некоторые из её даров, которые я смог применить в своей работе, полностью насытили меня и восхитили навсегда, чтобы я мог сомневаться в её неизменной щедрости…[47]

В гнетущем одиночестве Валь-Монт, которое усугубилось воспалением горла и всевозможными нервными расстройствами, Рильке оставался ближе к Парижу, чем в полном уединении в Мюзот.

Моя комната, внешне похожая на удобную тюремную камеру, полностью обставлена многочисленными книгами, присланными мне из Парижа, и я достаточно близко знаком с парижскими событиями, чтобы быть в курсе Вашей прекрасной и важной выставки и её блестящего успеха – писал он госпоже М.

В Париже тем временем ждали выхода в свет полного издания «Записок», и хотя Рильке говорит об этом очень сдержанно, его ответ показывает, каким событием стала для него объявленная публикация:

Дорогой друг, я был тронут, когда прочитал, что Вы все еще верите в мою книгу… Но, видите ли, ее еще нет. Ни этой книги, ни другой, еще более дерзкой, на страницах которой будет обнародован мой явный бред во французских стихах. Даже не знаю, когда эти два моих детища впервые появятся на публике; им бы сейчас ножки покрепче, чтобы удержаться хотя бы на коленках. Мне ли гадать, смогут ли они гордо стоять «на ногах» в окружении такого количества новых, исполненных достоинства и величия французских книг.[48]

Но только весной 1926 года Рильке получил письмо, в котором сообщалось, что типографские листы его книги были исправлены, и одновременно было задано