«Се яз раб Божий…» - Анна Феликсовна Литвина

Не менее существенна отдельная верифицирующая запись, сделанная на обороте документа — здесь завещатель показан исключительно под своим публичным, некрестильным именем:

У той духовной назади написано: бояринъ князь Володимеръ Тимофеевичь Долгорукой къ сей духовной грамотѣ руку приложилъ [Там же][47].

Публичным именем князь назван и в свидетельской записи, сделанной от лица послухов — племянника и духовного отца:

Сидѣлъ у сей изустной грамоты по приказу дяди своего боярина князя Володимера Тимофеевича Долгорукова язъ князь Богданъ Долгорукой и руку приложилъ <…> Къ сей изустной духовной грамотѣ боярина князя Володимера Тимофеевича Долгорукова отецъ духовной попъ Федоръ Николы чюдотворца Понизовскіе волости руку приложилъ [Там же].

Функционально приписка на обороте (а отчасти и записи послухов) играют в этом документе ту же роль, что и княжеская печать с изображением св. Симеона для духовной грамоты Семена / Созонта. Они, помимо всего прочего, демонстрируют, что волеизъявитель — не кто иной, как обладатель соответствующего имущества и/или властных привилегий, хорошо всем известный под своим публичным именем. Этот последний штрих отождествления носителя христианской двуименно-сти вынесен в обоих случаях за рамки основного текста духовной.

Весьма знаменательно, что пресловутый племянник, Богдан Долгорукий[48], подавая челобитную о вступлении в имущественные права, счел нужным обстоятельно перечислить все имена своего дяди таким образом, что не остается никакого сомнения относительно их статуса. Мы обнаруживаем уже знакомые публичное Владимир и крестильное (молитвенное) Петр, появляется здесь и новое для нас имя, которое князь принял при постриге. Это последнее вполне рутинным для той эпохи образом начинается с той же буквы, что и имя, которое князь получил при крещении:

Царю государю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Русіи бьетъ челомъ холопъ твой Богдашко Долгорукой: въ нынѣшнемъ, государь, во 141 <1633> году судомъ Божіимъ дяди моего родново боярина князя Володимера Тимофеевича Долгорукова, а молитвенное имя князя Петра, во иноцехъ старца Павла не стало. [Там же].

Появление в челобитной еще одного имени, отсутствующего в духовной, помимо всего прочего, позволяет реконструировать порядок и логику его приобретения[49]. Совершенно очевидно, что князь сначала обустраивает свои земные дела и фиксирует это обустройство в завещании, составленном 1 января 1633 г. Постриг же он принимает позднее, быть может, непосредственно на смертном одре. Мы не знаем в точности, какое время прошло между завещанием и кончиной, но во всяком случае этот промежуток не слишком велик, так как свою челобитную, касающуюся наследства скончавшегося князя, Богдан Долгорукий успел подать к 17 июля того же года.

В перспективе антропонимического досье похожим образом устроено и завещание князя Матвея Васильевича Прозоровского. Матвей Прозоровский, успевший побывать царским спальником при Василии Шуйском и скончавшийся в 1669 г. в весьма преклонных годах, трижды именует себя Евсигнием в своей духовной, и это единственное его имя, появляющееся в основном тексте:

Во имя Пресвятыя и живоначальныя Троицы отца и сына и Святаго Духа. Се аз многогрешный Евсигний, паметуя на короткое житие человеческое и на неизбежны смерти долг <…> умыслих написати грамотное свидетелство последнее воли моея в здравом разсуждении <…> И сего ради аз многогрешный Евсигней в сем осталнем моем изволении и, моляся единородному Слово Божию Господу Богу моему Иисусу Христу, да примет с миром душу мою, а тело мое грешное предаю земле, понеже сродно есть ей, а что есть нужнейших мне душевных вещей, и что моево Евсигнеева пожитку имения есть и о сем молю и милости прошу у избранных о Христе Бозе моем и у душевных приятелей. [Лобачев, 1998: 327 <№ 3>]

Как и в случае с Долгоруким, привычное, знакомое по множеству документов имя князя, Матфей, возникает лишь в отдельной удостоверительной записи его духовного отца, помещенной на оборотной стороне завещания:

А у подлинной духовной назаду пишет: к сей духовной Спасской, что у великого государя на Сенех, протопоп Александр вместо сына своего духовного князя Матвея Васильевича Прозоровского <сверху строки: что он вел-ми состарился> по ево веленью руку приложил [Там же: 332].

Весьма существенно, что в числе прочего имущества Матвей Прозоровский оставляет своей внучке «образ святаго мученика Евсигния в киоте, оклад серебреной, золочен, гладкой» [Там же: 339]. Это обстоятельство позволяет, в свою очередь, увидеть, что князь носил имя Евсигний в миру, а не получил на смертном одре при постриге[50], и был в полной мере причастен к обширнейшей традиции прижизненного почитания своего небесного тезки по непубличному имени[51].

Монашеское имя князя появится лишь в синодике Чудова монастыря — в записи рода князя Семена и князя Матвея Прозоровских предписывается поминать «схим Евфимия», а сверху над этим именем приписано «князь Матвей» (л. 65)[52]. Отметим, что монашеское Евфимий в полном соответствии с традицией выбрано по созвучию с крестильным Евсигний. Со всей очевидностью, постриг с именем Евфимий Матвей / Евсигний Прозоровский принимает уже после составления известного нам завещания.

Так или иначе, казус Матвея / Евсигния Прозоровского задает весьма удачную объяснительную модель для истории имянаречения Семена / Созонта Гордого. Мы видим, как человек распоряжается своими земными делами под крестильным именем, а затем с помощью неких дополнительных средств (удостоверительной записи, печати и т. п.) производится его идентификация по общеизвестному публичному христианскому антропониму.

Сходную схему можно пронаблюдать и в других случаях, в частности, в таких, где в нашем распоряжении нет данных о постриге волеизъявителя. В этом отношении очень показательно более раннее завещание, составленное 19 апреля 1524 г. и принадлежащее Михаилу / Мирону (Нерону) Вот-чичеву. В тексте документа он пользуется исключительно своим непубличным (по всей видимости, крестильным) именем:

Се яз, раб божей Нерон Александров сын Вотчичев, пишю собе сию духовную грамоту своим целым умом и разумом и своим целым смыслом, кому ми что дати, у кого ми что взяти [Кистерев & Тимошина, 1998: 49 <№ 21>].

В своей духовной Вотчичев неоднократно упоминает жену Акилину (Окулину). Знаменательно, что в приписке к духовной она фиксирует, каким образом были соблюдены распоряжения ее мужа и при этом называет его исключительно публичным именем Михаил:

По сей духовной мене, Окулины, что мене Михаило благословил на племянника взять десять рублев, ино мене дошли [Там же: 51].

Не возникает сомнений, таким образом, что Вотчичев был обладателем двух мирских христианских имен, причем имя Михаил было публичным и родовым (Михаилом, судя по всему, звали его деда по отцу), тогда как Нерон