Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

вообще. А значит, материю надо осмеять и унизить, предаваясь самому похабному распутству и воспевая Каина, содомлян и Искариота как борцов не против извечного вселенского закона, но против капризов демиурга, злобного и ограниченного. Это гипнотизирует, и не один фрустрированный кабинетный ум впоследствии пленялся представлением о том, что окунуться «в освежающие волны разврата»[24] — это не только тонкое богоборчество, но еще и возвышенный акт войны против недоброго миродержца. Беда, однако, в том, что обвинение в нечестии и имморализме — довольно ходовая монета. В том же подозревали многих еретиков высокого Средневековья, однако ведь и первых христиан облыжно винили в том, что они на своих собраниях отчаянно блудят и пьют кровь невинных младенцев. Что гностики скептически относились, допустим, к институту брака — это очевидно, но в массе для них, скорее всего, держаться сурового аскетизма было естественней, нежели пускаться во все содомские тяжкие. И все равно доброй совести здесь трудно не ощутить известную амбивалентность, и не очень уютную.

Конечно, гностицизм поразительно декоративен — даже нет, попросту дивно красив. Как поэзия, как вдохновенное метафизическое «фэнтези», как художественная проповедь индивидуализма, как декаданс гибнущего античного эона. Он впервые попытался привить христианству могучую лозу эзотеричности и мистицизма — и нельзя сказать, что не преуспел в этом: всякая радикальная христианская мистика хоть в чем-то да напоминает о том древнем соблазне. Будь то апофатика (то есть описание Божества не положительное, а отрицательное — через перечисление того, чем оно заведомо не является), или ощущение того, что самое великое происходит вовсе не в братской общине, а в моем приватном сознании, или субъективная таинственность частного религиозного опыта, которая ведь много у кого приметна, хоть у немецких пиетистов, хоть у афонских исихастов. Очень редко бывает, что умозрения 1800-летней давности читаются не как некий интеллектуальный конструкт, для мало-мальского понимания которого еще и контекст надо хорошо знать, но как прямо-таки литература, — ну вот Василиду, Валентину и прочим это удалось. И порукой тому огромный корпус далеко не столь давних произведений и философии, и словесности, буквально зачарованных теми или иными гностическими интуициями: Владимир Соловьев, Михаил Кузмин, Вячеслав Иванов, о. Сергий Булгаков. А еще Бердяев, а еще Юнг, а еще Борхес.

Но все это и красиво именно как изысканный духовный досуг, а не как сила, которая может повелевать народами и сословиями и одушевлять житейское человеческое существование. Мы очень мало знаем о социологии того, позднеантичного гностицизма, зато хорошо представляем себе, как эзотерика живет в обществе позднего Нового времени, а равно и Новейшего. Тут даже необязательно вспоминать «Аненербе» и прочие нордические радости: теософские салоны начала ХХ века и недавний нью-эйдж, когда более безобидный, а когда и менее, одинаково хороши густым налетом пошлости. Поза обладателя Тайного Знания (которое скрывают хоть земные власти, хоть рептилоиды с планеты Нибиру, хоть Иалдабаоф) требует огромного личного артистизма — в противном случае она нередко делает людей космически смешными.

III–XVI века. Манихеи: христианство в смеси с буддизмом и зороастризмом

Мы утверждаем, что природа Божия присутствует во всех вещах силой Божества, без какого-либо соединения, непорочно и нетленно для устроения и управления миром, а манихеи считают, что она привязана к вещам, подавлена и осквернена. Манихеи говорят, что она отвязывается, освобождается и очищается не только благодаря вращению солнца, луны и сил света, но и их собственными избранными. Страшно сказать, к сколь святотатственным и невероятным мерзостям склоняет их, если и не принуждает, нечестивейшее заблуждение.

Августин. О природе блага против манихеев. XLIV[25]

— Убертин, — решительно оборвал Вильгельм. — Все это говорилось много столетий назад об армянах-епископах и о секте павликиан… И о богомилах…

— Ну и что? Нечистый туп, ходит кругами, спустя тысячелетия повторяет все те же козни и соблазны, он всегда себе подобен, оттого и признан повсеместно врагом!

Умберто Эко. Имя розы[26]

Строго говоря, ставить манихейство на одну доску с тринитарными или христологическими ересями IV–VII веков не совсем корректно: оно старалось не столько поправить или уточнить христианскую доктрину, сколько создать принципиально новую религию. В каком-то смысле успехи манихейства в римском Средиземноморье — еще один, самый поздний казус того, как экзотический восточный культ вдруг превращается в модное поветрие, охватывающее все слои имперского общества. Такими были культ Исиды, Сераписа, Митры. Впрочем, учение Мани, в отличие от них, расцвело тогда, когда христианство уже сформировалось и окрепло — а потому травматичное соперничество с манихейством оставило по себе особенно горькую память. Добрую тысячу лет все новых еретиков — от монофизитов до протестантов — пытались поймать именно на «манихейских заблуждениях», превратившихся в ярлык для обозначения особенно зловредных лжеучений.

Манихеи — последователи дуалистического учения Мани (216–274?), древнеперсидского поэта, проповедника и религиозного реформатора. Манихейство представляло собой сплав многочисленных религиозных традиций Востока (христианства, зороастризма, иудаизма, буддизма и др.), заново осмысленных под влиянием гностицизма. Благодаря синтетическому характеру успешно распространилось из Персии и на Запад (Римская империя), и на Восток (Средняя Азия, Китай), где просуществовало до XVI века.

«…Попал я в среду людей, горделиво бредящих, слишком преданных плоти и болтливых. Речи их были сетями дьявольскими, птичьим клеем, состряпанным из смеси слогов, составляющих имена: Твое, Господа Иисуса Христа и Параклета, Утешителя нашего, Духа Святого»[27]. Так в «Исповеди» Августина начинается пространное и, как и вся книга, пылкое описание девятилетнего периода, когда будущий отец церкви разделял учение манихеев. Что они были «слишком преданы плоти» — это, пожалуй, не совсем точно, и последователи Мани наверняка были бы такой формулировкой оскорблены в лучших чувствах, но это же риторика, причем субъективно окрашенная. Вот и манихейская «болтливость» тоже была совсем не базарного толка — просто не нашлось у Августина другого слова, чтобы обозначить поток загадочных интуиций, образов, аллегорий, который обрушился на него, 19-летнего. И обрушился ровно в тот момент, когда сам он взялся было за Писание — и остался крайне разочарован: «Моя кичливость не мирилась с его простотой; мое остроумие не проникало в его